1948-1949 годы. Писмьо И. Сталину о положении дел в изобретательстве в СССР.

У Шапиро возникла мысль написать письмо Сталину. Надо сказать, для него это характерная реакция вообще. Когда он проникался сознанием величия чего-то, ему хотелось быстро внедрить и получить результат, а это можно было получить, написав письмо Сталину, который все знает, все видит, за всех думает, который прикажет и будут условия необходимые и т.д. Я несколько раз отговаривал его, когда дело касалось изобретения, а вот здесь... Шапиро был потрясающий оптимист. Вот мы идем на почту сдавать предложение на какую-нибудь частную заявку. Возвращаемся с почты, Шапиро начинает прикидывать: "Ну, вот, столько дней, чтобы дойти, будем надеяться, что она не потеряется; столько дней, чтобы они проверили, в аннотации явная новизна, все доказали мы, все обосновали; и еще через полквартала он подходил к Сталинской премии. Вот так планомерно, с точностью до полгода (полгода туда, полгода сюда). Его ждали сплошные разочарования, начиная с того, что заявка иногда терялась, иногда где-то застревала, иногда возвращалась с дикими возражениями. Я невольно научился планировать по худшему. Поэтому меня ждали сплошные радости в жизни. Приходит уведомление о вручении, гангстеры не напали на поезд, поезд дошел благополучно до Москвы, почтовый вагон не ограблен - уже хорошо. Мы получили возражение по трем пунктам - уже хорошо, что не по тридцати трем, а только по трем, и не на французском языке, а на русском языке. Прекрасно. Жизнь хороша и жить хорошо. У меня с годами энтузиазм рос, у него - уменьшался. Он испытывал коррозию разочарования. Причем я видел это, я видел технологию, я пытался говорить с ним. Он все понимал, но все оставалось по-прежнему.

Однажды нас чуть не отвели к Берии с нашими изобретениями. Это был тоже случай, когда я уступил Шапиро. На верхах настаивал Смогилев. Он решил, что настал момент дать отпор своему сопернику - Серебрякову и нужно какое-то изобретение. Вот он нащупал такое изобретение в применении, я даже не знаю как это назвать, отравляющими веществами это не назовешь, это не отравляющие вещества. Вонючие вещества, сильно вонючие вещества, СВВ. Случайно я в истории химии раскопал историю открытия этилмеркаптана, сопровождавшуюся грандиозным скандалом. Химик, который открыл это, принимал все меры предосторожности, работая с этими веществами. Но потом у него осталось грамм сто этилмеркаптана, пробирки, грязная посуда. Мыть в комнате это немыслимо: полгорода загрязнишь. Он отправился далеко за город, закапал все, вернулся, сжег одежду и казалось ему, что все будет хорошо. Кошмар пахучести исчез, а на самом деле произошел страшный скандал. За городом на очень большой территории (там где озера, по-моему это было в Швейцарии или в Швеции или в Австрии, в какой-то живописной стране, сейчас уже забыл) был испорчен значительный кусок земли. Никто не понимал, почему и как, и отчего это происходит. Меня поразило не только это свойство этилмеркаптана, а то, что их легко получить в химических структурах. Для их получения не нужно никакой специальной лаборатории, не нужно никакой техники. Ну, представим себе, что Штирлиц решил вывести из строя РСХА или, как это называется, тот гадючник, в котором он работал, решил вывести из строя. Взрывчатку ему нужно на автомобиле перевезти, ОВ баллонами таскать, а здесь и нескольких граммов достаточно. Правда, это не смертельно, не будет человеческих жертв, просто разбегутся все и никто не явится туда в течение ближайших двух-трех недель. Но иногда, например в мобилизационный период перед войной, нужно именно выигрыш нескольких недель. Вот и со всеми этими расчетами мы пришли к Смогилеву. Это вещество легко получается вне лоборатории из обычных химикатов. Никакой экзотики нет, обычный углеводород. Пришли мы к Смогилеву. Смогилев сказал, что вот это и есть то самое изобретение, которое он так ждет и надо обращаться сразу в самые верха. Заявку оформлять не будем, чтобы сохранить секретность, берем командировку и едем в Москву и.. Я сказал: попадаем к Серебрякову? Нет, не являясь к Серебрякову, мы идем в ЦК комсомола. А он поддерживал связь с комсомолом, потому что сам когда-то пришел по комсомольскому призыву работать и с той поры поддерживал связи. Идем в комсомол, рапортуем комсомольским секретарям. Я очень сомневался во всей этой истории, потому что не был уверен в том, что нам удастся пройти к высоким секретарям. Удалось. Мы приехали, остановились у тетки Шапиро. И вот на второй, кажется, день, Смогилев нам позвонил и сказал, чтобы мы явились в ЦК комсомола, будут заказаны пропуска. Встретил он нас на улице и объяснил, что нас встретит Михайлов и второй секретарь ЦК комсомола, фамилию я забыл. Что он в общих чертах ему уже объяснил, не касаясь технической стороны дела, и что он просил их организовать нам встречу со Сталиным. Мы пришли туда... (Да, Шапиро по этому случаю впервые в жизни одел галстук, он всегда ходил без галстука) Поднялись в кабинеты Михайлова и его зама, второго секретаря. Очень приятное впечатление оба произвели на нас. Кстати, они не были похожи на чиновников, умные и деловые люди. И вообще это доверие, они тоже многим рисковали, например, если бы мы с каким-то чепуховым делом пришли. Они попросили рассказать, не касаясь техники. Мы еще раз рассказали, что, допустим вот так-то и так-то: химические вещества отпадают по такой-то причине, взрывчатые вещества отпадают по такой-то причине. Нужно новое средство, принципиально новое средство поражения, способное - первое, второе, третье, четвертое, пятое. Мы такое средство знаем. Мы считаем, что такое средство должно знать и наше руководство, и, если не для применения (это не нам судить), не для применения активного, то возможно для обороны, возможной обороны. Противник тоже может сообразить, что такое вещество может быть. Много ли надо, например, для того, - спросил Михайлов, чтобы большую площадь городскую охватить. Мы прикинули, помножили на коэффициент. Ну, в кармане поместится. А Большой оперный театр? - спросил он. Мы прикинули, получалось - в маленьком кармане поместится. Да, - сказал он, - это серьезно. Расспросили вообще о других изобретениях и прочее. Сказали, что доложат в верхах, а там будет видно. Через некоторое время нам сказали, что товарища Сталина нет в Москве, он на юге. И нас, возможно, примет товарищ Берия. Я не думаю, что была вероятность такая, я не считал, что он мог встретиться на таком низком уровне с сумасшедшими изобретателями, но товарищ Берия, тот встречался, видимо, тот не успел еще законсервироваться настолько. Вообще они уверенно сказали, что он нас примет и еще раз просили все взвесить, подготовить выступление на десять минут максимум, быть готовыми к ответам на вопросы. Были даны наставления насчет галстуков, Шапиро снял галстук, за что влетело нам обоим. Три дня или четыре мы сидели в прихожей секретарей, каждое утро мы приходили туда и ждали. Они делали свои дела, выходили к нам, улыбаясь, чаю нам давали, каждый день кормили завтраком в час дня. Смогилев тоже с нами был, отлучался на час-другой, т.е. перерыв какой-то был. Потом Михайлов или второй секретарь, он больше общался с нами, фамилию не помню, сказал, что товарищ Берия тоже уехал на юг, значит, теперь думайте, как быть, может через месяц снова приедете и повторим попытку. Смогилев, которого поджимали свои каналы, сказал, что нет, скорее всего мы пойдем в МГБ. Они сказали, что это тоже правильно, это по их специфике. Если нужна наша помощь... Нет, - сказал Смогилев, - я договорюсь сам. Вечером он нам сообщил, что был в МГБ и нам позвонят. Имеют они манеру работать, как все тогда, по ночам, надо быть готовым по звонку мгновенно встать. Он дал телефон тетушки Шапиро, адрес ее. Ночью, часа в половине третьего - звонок. Мы быстренько встали, сошли вниз, там ждала машина. Пропуска заказаны, документы захватите с собой. Мы оказались там. Полковник Железнов (Железнов или Железов, не помню). То, что мы рассказывали, записывалось на магнитофон. Это были сороковые годы с первыми магнитофонами. Микрофон от него был выполнен, как зажигалка с проводом, и Железнов все время поправлял его, пододвигая к нам. Любой бы упал, пока сообразил бы, что это такое. Несмотря на то, что все записывалось, что мы говорим, он просил каждый раз отдельно на листике записывать формулы. А комментарии шли на магнитофон. Несмотря на ночь, мы быстро все рассказали. Железнов не понимал химическую сторону этого, но он хорошо понимал военно-техническую сторону этого дела. А мы отшлифовали доводы до невозможности за все эти дни. Поэтому очень четко мы повторили основные пункты, подчеркнули, что мы не предлагаем и не предрешаем мнения, просто руководство должно знать. Он сказал, что мы очень правильно подходим к этому делу, вообще мне нравится, как вы рассказываете, как вы смотрите на свое предложение. Он остался доволен и не скрывал этого. Ну что я могу посоветовать, все, что вы мне рассказали, будет передано компетентным товарищам. О результатах мы вас известим. Поезжайте себе в Баку, спокойно работайте, мы вас известим. Смогилев был в восторге от этого, он считал, что это полная победа.

Это была вторая половина сорок восьмого года. Мы вернулись в Баку и стали ждать. Первая весть была такая. Д.Д.Кабанов сказал, многозначительно глядя на меня и на Шапиро, что, братцы, не пойти ли нам после работы выпить по кружке пива, жарко очень. Мы поняли, что он хочет что-то сказать. Мы вышли на пустырь, где сейчас каток. Там был такой пустырь, выходящий прямо к морю. Пошли туда, сели на камушки. Он сказал, что, вот что, братцы, есть хорошая новость для вас. Позвал меня наш главный МГБист флотилии и просил дать на вас подробную характеристику, рассказать о вас как о людях, как об изобретателях, все, что я знаю. Я дал самую положительную характеристику, - сказал он. Он благожелательно отнесся к характеристике и сказал, что, наверное, их вызовут работать в Москву. Вот такая история. Но прошел год. Ожидания были напрасными. Тем более, что я начал понимать, что мы играем с огнем. Но вроде бы исход благополучный и лучше не трогать это. А Шапиро кипел, как это так, надо обратиться еще раз, надо обратиться в ЦК комсомола, может там не поняли. Я ему сказал, что ты пойми, по воле случая двое мальчишек оказались хозяевами государственной тайны или тайны, имеющей государственное значение. Могут сделать супероружие, пусть не супероружие, но супергадость. Что бы ты сделал на месте начальства? Наградил бы, - сказал Шапиро, - создал бы условия для дальнейшей работы. Если ты веришь в безоговорочную их лояльность, - ответил я. Вот такие разговоры у нас проводились со сверх оптимизмом или сверх пессимизмом. А на меня сильное влияние тогда имела идея письма Сталину по ТРИЗ. Теперь я уже не помню точные сроки. Может мы начали писать черновики и как-то раньше, но по времени это очень близко совпадает, потому что письмо мы отправили в первых числах сорок девятого года, а писали - в конце ноября, в декабре сорок восьмого года, прочитав последний вариант. Размножали, очень долгая работа. Замысел был все тот же. Есть великая теория, надо доложить начальству, просить условия для ее разработки. Очень естественно для тогдашних условий, для тогдашнего хода мыслей. И мы решили написать письмо Сталину. По началу это мыслилось, ну, короткой акцией, 3-4 странички. Не надо же ему книгу, надо сам принцип описать. Точнее выразиться: методики изобретательства, методики решения изобретательских задач. Но постепенно стало ясно, что необходимо доказать то, что нужно решать эти изобретательские задачи в этот период. Ведь только недавно окончилась война, когда вообще было не до изобретений, за редчайшим исключением. Нужно было доказать, что страна нуждается в изобретениях. И письмо получилось примерно на тридцати страницах машинописи, где мы вначале ссылаясь на высказывания самого Сталина, показывали, что Сталин учит (тогдашнее выражение любимое), учит, что создание материально-технической базы, мощной базы, непременное условие построения коммунизма в нашей стране. Создание материально-технической базы - это создание новой техники, ну, а техника - это изобретения. Все это было со ссылками на Сталина, Ленина и Мао Цзэ-дуна. Описали мы положение с изобретениями в нашей стране, здесь мы допустили две страшные крамолы: первая крамола - это цитирование из газеты "Правды", мы позволили себе процитировать "Правду" в двух местах. Смысл этого куска был не в том, что газета формально подошла к тому вопросу, а просто передрала одними и теми же словами, что так нельзя. А вторая, главная крамола состояла в том, что мы не публиковали сведения о выдаче изобретений, патентовании изобретений, количества изобретений по годам подряд. Например, в этом году использовалось на 20% больше, чем в прошлом году. В этом году надо на 20% больше, чем в тринадцатом году и так далее. А мы собрали урывками все эти самые сведения и вывели одну кривую, кривая была страшной. Мы выявили громадный провал до нуля почти. Цифры такие вот по памяти: около 10 тысяч изобретений в 1930-31 годах, накануне перехода к новому законодательству. Потом даже рост, а в З7-З8 годах подавалось до 700-800 изобретений, т.е. почти до нуля. На всю страну. Второй пик был более убийственный, чем во время войны. Мы тщательно прокомментировали это, мы писали, что изобретения - это как вторая производная скорости пути по времени. Очень точный инструмент для определения состояния исследования системы. И страна может еще идти вверх, техника может идти вверх по валовому продукту, но, если изобретения пошли резко вниз, то неизбежно предстоит спад. Второй спад, - это во время войны, хотя он был не такой глубокий, как в 37-38 годах. А третий спад - это 1947-48 годы. Ну и вот, выводом была необходимость коренной реформы изобретательства. Мы садились писать с намерением ограничиться методикой решения изобретательских задач как главным, если не универсальным, то главным средством или начальным средством починки этого положения, но по ходу дела все сдвигалось, и сдвигалось, и сдвигалось. В итоге получился проект реконструкции изобретательской системы, в котором вопрос об обучении методики изобретательства занял меньше одной странички, несколько абзацев. Потому что все надо было менять: отношение к изобретательству, законы об изобретательстве, принцип материального поощрения изобретений. Все писали: базу реализации изобретений, обучение изобретательству инженеров, начиная со студенческой скамьи. Тридцать страниц такого текста, плотного, мы отправили Сталину и еще 27 или 28 экземпляров печатали наши матери: мать Шапиро хорошая машинистка, моя мать хорошо печатала на машинке. Они нам сравнительно быстро и красиво напечатали, и мы отправили в газеты, Молотову, Маленкову - по непонятным признакам. Если главный вождь занят, то, может быть, найдется время у вождя-прим. Принцип отправки был такой: если какой-то вопрос рассматривался в письме, то мы в соответствующее министерство и соответствующему начальнику вперед писали. Например, был тезис в письме, что надо обучать студентов хотя бы основам патентоведения, значит мы писали министру высшего образования. Обратные ответы шли медленно. Шли, мы получили 13-14 ответов до пятидесятого года. Все ответы были по принципу ни "да" ни "нет". То есть да, безусловно, студентам полезно было бы ознакомиться с основами патентного дела, с одной стороны, но, с другой стороны, учебные программы настолько насыщены, настолько уплотнены, что найти время трудно. Конечно, можно было бы изыскать какой-то факультатив, но, с другой стороны, нет учебников, нет преподавателей. И так: с одной стороны, с другой стороны, с одной стороны, с другой стороны. Нужно изучать, нужно думать. Все ждали, что последует сверху. Для опытного человека то, что последует сверху, вероятность, наверное, была одна миллионная, но она была. Никто не хотел рисковать категорическим "нет" или категорическим "да".

А мы проделали еще одну акцию. Шапиро пришла мысль, что мы должны создать аналог этилмеркаптанового изобретения, послать заявку, потому что у нас не закреплено авторство. Мы говорили с глазу на глаз с полковником Железневым, только и всего. Причем заявку не на сам способ, это все-таки было бы актом недоверия и нетерпения и разглашения, а на аналог. А тут подвернулся случай. Идея была какая: метить что-то маленькими количествами. Вот идут боевые учения с применением учебных отравляющих веществ или на войне применяются боевые отравляющие вещества. Как оконтурить район, пораженный ОВ? По существующему способу ставят флажки, но ветер переменился, и переменилась зона. Меняется температура воздуха, меняются контуры зоны. Суть предложения: один солдат (или дистанционно, тогда не надо ни одного солдата использовать) забрасывает в центр этой зоны ампулу с этилмеркаптаном и не пахнущее вещество становится пахнущим. Это была очень приличная заявка, по ней была начата традиционная переписка. Одновременно у нас созрела крамольная мысль на дальний аналог изобретения. Дальний аналог - способы пометки качественных бумаг радиоактивными изотопами. В чем там суть? Любые способы борьбы с подделками денег, банкнотов, ценных бумаг принципиально незащищены. Не имеют абсолютной защиты. Можно сделать, скажем, водяные знаки, и это будет трудно подделать, но это можно подделать, можно сделать сложный рисунок. Это труднее подделать, но это можно подделать. А как сделать, чтобы бумагу невозможно было подделать? Способ состоял в том, что в нее вводились древесные масла, вводились радиоактивные изотопы в ничтожном количестве, смесь радиоактивных изотопов, дающих кривую эффективности распада, по которой можно судить не только о том, что это та бумага, но и когда введено то или иное вещество, какая индикация проведена. Мы отправили в министерство финансов. Эта эпопея длилась до 1950-го года. Министерство финансов нам ответило, что оно не выпускает ценные бумаги. Выпуском банкнот занят Госзнак. Мы отправили в Госзнак. В Госзнаке сказали, что они занимаются выпуском бумаг, которые уже утверждены высочайшими органами. Нужно специальную бумагу готовить для них в министерстве лесной промышленности. Мы отправили в министерство лесной промышленности, нам ответили, что они не занимаются проблемой борьбы с фальшивомонетчиками. Нас гоняли по кругу год, нам это надоело, и мы написали бумагу в Госкомитет (а в Госкомитете лежала наша заявка), что, поскольку это никому не нужно, то мы просим официального разрешения переслать все наши документы У.Тану, в то время он был генеральным секретарем ООН. Основание: в газете "Правда" от такого-то числа было сообщение о том, что ООН, лично У.Тан тщетно борется с эпидемией подделки бумаг, мешающих развитию слаборазвитых стран. Появилось много стран после второй мировой войны, всем нужно было выпускать деньги, акции, различные бумаги. Как следствие, началась эпидемия подделок. И, чтобы бороться с этим, они принимали отчаянные меры, но безрезультатно. Применялись дорогие способы, а это дешевый хороший способ. Таково было положение с этой заявкой. Они тянули. Почему У.Тану, а не в соответствующие органы в СССР? Нас гоняли: обратитесь туда, обратитесь сюда. Бегали из одной инстанции в другую. Министерство здравоохранения, например, пусть даст заключение, что это безвредно для кассира, для пользователя. Мы приводили данные из справочников, что сила излучения мала, что можно носить миллиард в кармане, и будет совершенно безвредно, если не съешь, таков был смысл.

Возможно, письмо к Сталину, это контрапунктный момент жизни. Это не контрапунктный момент, контрапунктный момент был в сорок восьмом году, когда я один на один решился признать главным делом работу над ТРИЗ. Шапиро охотно подключался к отдельным акциям, таким как этилмеркаптан, оксивентиляция, связывал с ними большие надежды, но он очень быстро терял интерес к ТРИЗ. Он увидел после первого нашего выступления, что перед нами - громадная стена, что не год, не два, не три, а может быть всю жизнь придется пробивать все это без надежды на успех. Пробить ТРИЗ труднее, чем пробить изобретение. А его устраивало пробить одно хорошее изобретение. Это было реально. Вот пробили же мы оксивентиляцию. Тогда мне пришлось принимать решение: один на один. Шапиро ушел хитро, он сказал, что, нет, заниматься надо ТРИЗ, но не искать закономерности развития технических систем, это самоуверенность, ничем не обоснованная и, так сказать, это не то. А надо искать эти закономерности, уже найденные, в трудах классиков марксизма-ленинизма. Я вскипел: классики марксизма-ленинизма не настолько глупы, чтобы, найдя, не сказать о них и не увидеть их значение. Если они этого не сделали, значит они не знали закономерности. Они не занимались этим вопросом. А Шапиро настаивал на своем и намерен был читать Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Чем и занимался до самого ареста в пятидесятом году. Здесь только одна история, я в дальнейшем расскажу - это газотеплозащитный скафандр. Еще и она наложилась на это. А так уже определились отношения. Шапиро отошел от ТРИЗ, соглашался работать по конкретным изобретениям, по поданным ранее заявкам, особенно, если с ними он связывал какие-то конкретные перспективы. Это был сорок девятый год. Я не помню точно - это было в сорок девятом или в конце сорок восьмого. Дело не в этом, дело в том, что в середине сорок девятого года Шапиро точно отошел от ТРИЗ. Мы встречались в библиотеке. Он приходил в библиотеку, брал очередной том Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Он читал, видимо, выписки делал, я особенно не влезал в его занятия.

Я начинал писать письмо Сталину, как правоверный пишет письмо аллаху - все честь по чести. Но по мере того, как я за полгода, работая с цифрами в руках, доказал, что этому не уделяется должного внимания, что принимаются ошибочные решения, что и они не выполняются, что много слов, а никакого дела нет. Больше и больше вырисовывался вопрос, кто виноват в этом? Для меня вывод был такой, вывод максималистский, но...- виноват Сталин. Это не значит, что он виноват непростительно или, что это - преступление. Но вину несет человек, который возглавляет страну, и он завалил главное дело и не видит, что завалил его. То есть для себя я решил однозначно, фигура Сталина померкла для меня во второе полугодие сорок восьмого года, когда я работал над этим письмом, когда выводил кривую, когда увидел, как упала в тридцать седьмом году кривая изобретений. Что же касается самого письма, то оно было написано достаточно сухо, но корректно. Мне казалось, что форма письма сухая, но корректная. Временами меня заносило, например, мне хотелось написать "Гражданину Сталину". Но Шапиро тут же заявлял, что так не принято, и что надо писать "Товарищу Сталину". Я почувствовал, что Сталин не мог не нести ответственности. Ну, кто виноват, не министр же. Мы жалуемся на положение изобретательства, мы доказываем, что изобретательство развалено, что оно находится в ужасном состоянии. Что без этого мы коммунизма не построим, что катастрофа произошла. И кто виноват? Например, взорвался Чернобыль. Ты пишешь письмо директору Чернобыльской АЭС или министру атомной энергетики. Кто виноват? Ты будешь писать суховато и корректно по форме, но, затаив в душе некоторое хамство, причем нарастающее. Я не хочу сказать, что это хамство выросло до понимания всей сложности. Понимать я начал все хорошо там, на Севере и еще там - в тюрьме. Тогда я понял все хорошо, тогда я выделил себе на это время... Мне выделили на это время, чтобы разобраться, и я начал понимать, что к чему. Я все был слишком занят конкретными изобретениями, но складывалось впечатление, что преклонения особенного перед Сталиным у меня не было. То есть оно было, но, как у всех, еще непосаженых, не в очень большой степени, в легкой форме. Почтение еле-еле. Я считал, что Сталин не застрахован от ошибок, я был потрясен результатами сорок первого года. Но Сталин все-таки оставался руководителем в моих глазах. И вот самостоятельно, через это письмо, я пришел к выводу, что он как руководитель очень плох, причем не просто плох, например, он плохо решил этот вопрос, это вполне простительно и уместно. А он плох в главном вопросе. Он сам сказал, что это главный вопрос и, что он бездарно завалил главный вопрос и не видит, что он завалил. То, что мы видим после полугода работы над цифрами. Поэтому письмо казалось мне… Я не видел опасности письма, я видел опасность в другом: я понимал, что будут собирать сведения из-за письма, из-за этилмеркаптана, будут тщательно собирать сведения, и мало что может оказаться... То, что любой человек может накапать, я это уже знал, это уже любой дурак на моем месте понял. Но я не чувствовал за собой никакой вины. В чем я был виноват? Честно работал на изобретательском фронте, делал изобретения. Для своих двадцати двух лет в сорок восьмом наделал кучу изобретений полезных, кое-что внедрено, кое-что опубликовано в литературе, в пятидесятом году - первая статья. Все в порядке. Я не понимал тогда, что малейшее сомнение может оказаться государственным преступлением, а уж сомнений у меня было более, чем достаточно. Малейшее недовольство положением... Я и перечисляю, уже сомнение было преступлением. Малейшее отсутствие восторга перед положением в той или иной отрасли - это уже грандиозное преступление, а попытка указать Сталину, что надо делать, чтобы спасти положение катастрофическое, - это уже, по тем временам, кошмарное преступление. Я оценивал это наоборот, что за это надо хвалить. На самом деле... У Шапиро примерно такая эволюция происходила. Однажды следователь у меня спросил, это было в пятидесятом году? Да, в пятидесятом. "Вот такой-то свидетель, или свидетельница, показывал, что однажды, находясь в компании, вы не могли не слышать, как Шапиро сказал такую вещь, что советский специалист не может жениться, ему денег не хватает". Я не знаю, как специалист, но Шапиро в самом деле не мог жениться, у него денег не хватало. Квартиру надо снимать и так далее. Насчет советского специалиста я действительно не мог подтвердить, но, что Шапиро не мог жениться, так это точно. "Нет, - сказал следователь, - ты должен понимать, что имел в виду Шапиро. А вот другой свидетель показывает, что Шапиро однажды сказал, и ты слышал, что есть два способа решить жилищную проблему. Первый - построить для всех дома, второй - всех посадить, кто не помещается в домах. И что у нас в стране принят более второй способ, чем первый". Боже мой, чтобы я такое слышал, да я никогда не слышал о таком. В Баку везде ведется гигантское строительство: идешь по улицам - там краны, здесь краны, кирпичи, панели. "Ты не притворяйся, мать твою, иди". Очень сложное отношение было. Ведь вера в Сталина, особенно в детском возрасте, это была как бы вера в большого брата, вера во взрослого человека, вера в доброго боженьку, и расстаться с этой верой было очень трудно. Непосредственно у меня не было никаких поводов: с учебой было благополучно, со службой все благополучно, с изобретательством сверх благополучно. Я мог придти к пониманию действительности только через самостоятельный анализ. Окружающая действительность меня брала и толкала носом. Я ее очень плохо знал. Вот, когда меня арестовали, я сидел в камере, моим сокамерником был старший лейтенант танковых войск. Крестьянский парень, вся грудь в орденах после войны, командир танкового взвода, поехал в свою Воронежскую губернию навестить родных. Приехал и сказал, что там ужасно, в колхозах мрут, что колхозники сдохнут скоро. И его на следующий день арестовали. Вот психология. Человек увидел своими глазами, как плохо в стране крестьянам, которые составляют большинство населения в те годы, и он сам крестьянин. Увидел своими глазами с пониманием всего, как пьет председатель колхоза, как воруют бригадиры, как голодают уцелевшие крестьяне, не имея права покинуть свои разоренные деревни. Он все это видел. Он сам сидел уже за это. Ему инкриминировалась попытка диверсии или диверсия, да, диверсия. На предыдущих маневрах у него из трех танков два сломались. Это было оценено как диверсия. Совершить диверсию во время маневров, зачем это было нужно диверсанту, совсем непонятно, да еще со своими собственными танками. И вот, находясь в тюрьме, он думал не о себе, то есть не о своей судьбе. Главное, что его беспокоило, он начал хлопотать, чтобы ему дали Героя Советского Союза. Представление к награде было, он подбил "Тигра" из засады, в самом начале войны, когда давали за это звание Героя. А представление где-то затерялось в связи с ранением и так далее. И вот его беспокоило, что теперь он уже не получит Героя Советского Союза. Это больше всего его беспокоило. И это прекрасно уживалось с тем, что он видел в деревне. А я не видел ничего в деревне. Для меня первым столкновением с реальной жизнью в государственном масштабе был анализ цифр по состоянию изобретательского дела. 
И статистика, и факты: я видел, как арестовывали новое руководство Союза изобретателей. Тогда разгромили, никого не осталось после 37-38 годов. Как назначали новых и через два месяца исчезали их фамилии. Какое могло быть изобретательство? Я знал цифры, их падение до нуля. То есть я медленно прозревал через анализ, но анализ высвечивает одну какую-то локально-логическую зону мозга - пять извилин из 500, я не знаю, сколько их там, а остальные все шевелятся по инерции в прежнем темпе, в прежнем направлении, в прежнем ритме. И, когда мне предложили поступать в военно-химическую академию советской армии, вообще-то я охотно согласился и начал оформлять документы. Это пятидесятый год. Я подумал, что смогу там продолжать изобретательство и так далее. Но, послали меня совсем не в академию.

(из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткину "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996)