Г. Альтов. Полигон «Звёздная река».

Сборник фантастических рассказов «Легенды о звездных капитанах». М. «Детгиз», 1961 г.  

      Четыре дня над испытательным полигоном «Звёздная река» висели сырые, размытые тучи. Ветер гнал по бетонным дорожкам мутные потоки воды. Неожиданно со Станового Нагорья потянуло холодом, и в полночь выпал снег. Он таял, ложась на мокрую землю. Снежинки выживали только на металлических фермах Излучателя.

      Тонкими и точными штрихами снег обвёл линии Излучателя, и двухсотметровое сооружение проступило на фоне чёрного неба, как гигантский чертёж.

      Человек шёл, машинально обходя лужи. Он не смотрел вниз, потому что за семнадцать лет до мельчайших подробностей изучил эту дорогу. Семнадцать лет — в одно и то же время, в любую погоду — он проходил этой дорогой. Он уже давно отвык обращать внимание на окружающее. Он замечал лишь то, что было связано с его мыслями: ту или иную часть конструкции Излучателя, иногда — что-то в комплексе сооружений Энергоцентра. Но в эту ночь он смутно ощущал неуловимую перемену в окружающем. Это мешало думать.

      Он остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Снега он просто не заметил — это его не интересовало. В Излучателе за последнюю неделю ничего нe изменилось.

      В окнах главного корпуса Энергоцентра, как обычно, горел свет, там дежурили круглосуточно. Невысокие холмы, окружавшие со всех сторон полигон, сейчас не были видны: они сливались с ночным небом.

      Несколько минут человек, прищурившись, смотрел вдаль. Он уже понимал, что изменилось. Исчезло жёлтое зарево над холмами. Зарево это было отблеском огней далёких городов, отблеском чужой и далёкой жизни. Человек семнадцать лет не покидал полигона. Он не думал о том, что находилось там, за холмами. Но к ночному зареву он привык. Иногда оно разгоралось сильнее, иногда становилось слабым, едва заметным. Сейчас зарева не было совсем.

      — Тучи? — спросил человек. Он привык рассуждать вслух.

      — Да, конечно, — ответил он себе. — Плохая видимость.

      Он передвинул рычажок электрообогрева, и под курткой прошла волна тёплого воздуха. Об исчезнувшем зареве он сразу же забыл.

      Отсюда было удобно смотреть на Излучатель. Вершину огромного, нацеленного в небо сетчатого конуса скрывали тучи. Десятки прожекторов освещали снизу этот конуса казалось, он лежит на голубых лучах света, а не на невидимых в темноте металлических опорах.

      — Ещё четыре года, — негромко, словно сомневаясь, произнёс человек.

      Он смотрел на гигантский конус Излучателя и думал о том, что семнадцать лет назад здесь ничего не было. Семнадцать лет назад Излучатель существовал только в его воображении: такой, каким он видит его сейчас. Нет, не такой. Много хуже.

      Он хрипло рассмеялся.

      Да, в ту пору все — и он сам — считали, что потребуется около шестидесяти лет, чтобы накопить энергию для эксперимента. Но прошло семнадцать лет — и почти всё готово. Энергоцентр испытательного полигона получал в эти годы значительно больше энергии, чем можно было когда-то рассчитывать. Удалось изменить и конструкцию Излучателя. Из года в год он совершенствовал свой Излучатель. Он отдал этому всё. Семнадцать лет он работал так, как не смог бы работать никто другой. Не пропуская ни одного дня. Не отвлекаясь ничем посторонним. По восемнадцати часов в сутки. Без праздников и без отдыха.

      Он знал: его считают великим учёным. Он сам верил в высокую мощь своего ума. Это уже давно стало для него привычным, естественным и не вызывало волнения. Он относился к своему дару, как к совершенной машине. И, когда эта машина давала хорошие результаты (а это случалось очень часто), ему было приятно.

      Снежинки дрожали в лучах прожекторов. Человек машинально следил за полётом снежинок — и ничего не видел. Ему вдруг вспомнилась буря, вызванная его открытием два десятилетия назад. Он первым сказал:

      «Скорость света — не предел». Сначала с ним не спорили. Его открытие просто не приняли всерьёз. Тогда он опубликовал расчёты — и буря началась. Его противники ссылались на опыты Майкельсона, на десятки, сотни аналогичных опытов, подтвердивших конечную величину скорости распространения света. Он ответил новыми расчётами. За длинными рядами формул стояла простая, в сущности, мысль.

      Скорость звука в воздухе невелика — 331 метр в секунду. Но при взрывах, когда возникают огромные давления, звуковая волна распространяется вначале со скоростью в двадцать, в тридцать раз большей. Нечто подобное происходило и со светом. В этом была своя закономерность: каждый физический закон справедлив лишь в определённых пределах. Даже закон тяготения, названный когда-то «всемирным», оказался неточным в масштабах макромира. Майкельсон, Миллер, Пиккар, Иллингворт, Томашек — все они ставили опыты со световыми источниками относительно небольшой силы. В этих условиях скорость света действительно не превышала трёхсот тысяч километров в секунду. Но при звёздных катастрофах — при внезапных вспышках новых и сверхновых звёзд — свет некоторое время распространялся со «взрывной» скоростью. Так, во всяком случае, говорили расчёты. Излучатель, возвышавшийся в центре полигона, должен был на опыте доказать, что для взрывных импульсов очень большой энергии световой порог преодолим.

      …Машинально обходя лужи, человек шёл по бетонной дорожке, обсаженной приземистым вечнозелёным кустарником. Он смотрел на главный корпус Энергоцентра и думал, что там, на пультах, стрелки контрольных приборов приближаются к черте, означающей конец многолетнего ожидания. За Энергоцентром, в глубоких подвалах, хранились погружённые в жидкий гелий разрядные батареи. Они были почти до предела насыщены энергией. Ещё никогда и ни для каких целей не сосредоточивалось так много энергии. Семнадцать лет — днём и ночью — по подземным кабелям текла сюда энергия, собранная на всех континентах Земли.

      — Четыре года, — сказал человек, остановившись возле скамейки.

      Ветер лениво раскачивал фонарь, подвешенный между двумя столбами. Изломанная граница света и тени прыгала по доскам скамейки. Человеку показалось, что тень стоит на месте, а скамейка, как живое существо, то погружается во мрак, то отскакивает назад, к свету. Человек погрозил скамейке пальцем:

      — Не-ет! Двадцать месяцев…

      Он не замечал, что карманный радиофон давно подаёт сигналы. Они казались посторонними и далёкими, эти сигналы, похожие на крик испуганной птицы. Птица кричала громче, настойчивее, не давала сосредоточиться — и человек в конце концов услышал. Он достал из кармана радиофон, покрутил регулятор настройки. На маленьком — со спичечную коробку — экране появилось взволнованное лицо дежурного инженера.

      — Ну? — спросил человек. Он не выносил, когда ему мешали думать.

      — Простите, что я вас беспокою…

      — Ну? — нетерпеливо повторил человек. Лишние слова всегда вызывали у него раздражение.

      Инженер рывком снял очки, но сдержался и сказал почти спокойно:

      — К вам приехал секретарь учёного совета академии.

      — Ладно. Передайте… пожалуйста, передайте, что я на Южной аллее.

      Человек спрятал радиофон, сел на край скамейки и устало потёр глаза. Как только он переставал думать, сразу подступала усталость. Он посмотрел на Излучатель (отсюда был виден только конус) и беззвучно рассмеялся. В эту ночь он решил занимавшую его несколько месяцев проблему. Да, в системе магнитной защиты кое-что придётся изменить. Но зато четыре года превратятся в двадцать месяцев.

      Это совсем мало: в десять раз меньше того, что уже прошло.

      — Двадцать месяцев, — сказал он, пытаясь разглядеть вершину конуса. — Но я придумаю ещё что-нибудь. Да и энергии будут давать больше. Значит, не двадцать, а только девять… или семь…

      И он вдруг почувствовал, как гулко бьётся сердце. Он всегда волновался, думая о том моменте, когда всё будет готово. Но сегодня сердце билось слишком громко.

      Так громко, что он вздрогнул, явственно услышав его стук.

      Это были шаги в глубине аллеи. Он обернулся, увидел женскую фигуру и встал.

      Женщина была очень молода — намного моложе человека, ожидавшего у скамьи. Костюм её походил на одежду лыжника. Снег падал на чёрные волосы, уложенные в высокую причёску. Лицо у женщины было мягкое, доброе, и потому резкие морщинки в уголках глаз казались чужими, случайными.

      Они встретились на середине аллеи, под фонарём. Они стояли в трёх шагах друг от друга, а по земле растерянно метались их тени.

      Женщина тихо сказала:

      — Здравствуй.

      Он быстро отошёл назад, в темноту. Потом спросил:

      — Так это ты… секретарь совета?

      — Третий месяц, — Ответила она. — Ты не знал?

      Он промолчал.

      — Мы давно не виделись, — нерешительно сказала она.

      — Девятнадцать лет, — отозвался он. — Да, почти девятнадцать лет. Это было здесь. Ты… помнишь? Она кивнула головой:

      — Помню. Тогда здесь был пустырь. Мы придумывали название… для полигона.

      Женщина улыбнулась, рассеянно дотронулась пальцем до подбородка, и человек вздрогнул, узнав эту улыбку и этот жест.

      — Где-то здесь была река, — продолжала она. — Нет, не река — совсем маленькая речка. Но в ней отражались звёзды. Очень много звёзд.

      — Да. Много звёзд, — сказал он. — А потом никто не мог понять, откуда взялось это название… Речки уже нет. Давно нет.

      Они сели на мокрую от растаявшего снега скамью и долго молчали. Она искоса посматривала на него, но он сидел на краю скамьи, в темноте, я лица его не было видно.

      — Я по делу, — сказала она, не выдержав молчания.

      — Да, — безразлично произнёс он.

      — Произошла катастрофа с подземоходом. Ты, конечно, знаешь?

      — Нет.

      — Ты… не знаешь?

      Он досадливо пожал плечами:

      — Нет.

      — Хорошо, — сказала она после некоторого молчания. — Я объясню. Это экспериментальный подземоход. Совершенно новая конструкция. Раньше опускались на три, на четыре километра. Эта машина пробилась на глубину в тридцать шесть километров. Предполагали, что она дойдёт до сорока. Но произошла авария. Там три человека… Ты слышишь?

      Она всматривалась в темноту и никак не могла разглядеть его лицо.

      — Да, — ответил он. — Слышу.

      — У них мало кислорода, — продолжала она. — Часть баллонов уничтожена при аварии. Но какое-то время они продержатся. Связь плохая. Трудно сказать, сколько они могут продержаться. Дорог каждый час… На бурение нет времени. Если бурить — мы не успеем туда добраться. Опоздаем. Остаётся только один способ — электропробой.

      — А, знаю. — Он оживился. — Знаю. Направленный разряд. Образуется скважина с оплавленными стенками. Сколько дней она держится, такая скважина?

      — Это зависит от многих причин, — быстро ответила женщина. — Но нам достаточно нескольких часов. Он неожиданно рассмеялся:

      — У вас ничего не выйдет! На это требуется огромное количество энергии. Пробить земную кору… Теперь я припоминаю. Опыты проводились на глубинах до двадцати километров. Да, да… Эти опыты поглощали уйму энергии. Я тогда протестовал — и опыты прекратили. Энергию отдали ему, — он махнул рукой в сторону Излучателя. —

      Когда же это было?.. Восемь лет назад. Да, восемь лет назад.

      — Энергия есть, — сказала женщина. — Энергия есть в батареях твоего полигона.

      Разве ты…

      Она умолкла, ей было трудно говорить. Он встал, шагнул от скамьи. Спросил не оборачиваясь:

      — Так приказал учёный совет?

      В голосе его было безразличие. Женщина ожидала всего — только не безразличия.

      — Нет, — ответила она. — Это не приказ. Точнее — не совсем приказ. На заседании совета все высказались за использование энергии твоих батарей. Но единогласно принята оговорка: использовать, если согласишься ты.

      — Следовательно, решение зависит от меня?

      — Да.

      — И никто не будет протестовать, если…

      — Нет.

      Он вернулся к скамье, сел.

      — Передай, что я не согласен.

      Она вздрогнула, посмотрела на него:

      — Ты…

      — Я же сказал — нет. Помолчи, пожалуйста. Я всё объясню.

      Женщина тщетно пыталась увидеть его лицо. Голос (так ей казалось) шёл откуда-то издалека.

      — Допустим, я отдам энергию, накопленную здесь за семнадцать лет. Ведь вам нужна вся эта энергия, не так ли?

      — Да, вся, — подтвердила женщина. — В твоих батареях примерно девяносто процентов нужной нам энергии. Скважина должна иметь большой диаметр и…

      — Хорошо, — перебил он. — Хорошо. Вы возьмёте энергию, и три человека будут спасены. Итак, мы потеряем накопленную за семнадцать лет энергию, зато сохраним трёх человек… Я просил не перебивать меня! Выслушай, пожалуйста, до конца. Ты знаешь: энергия, накапливаемая здесь, нужна для решающего эксперимента. Овладеть засветовыми скоростями — значит открыть путь человечеству к самым отдалённым галактикам. Но суть даже не в этом. Космические корабли нередко погибают из-за недостаточной мощности двигателей. Статистика тебе, надеюсь, известна.

      Установить на кораблях новые двигатели — а в этом конечная цель моей работы — значит спасти жизнь многим астронавтам. Как видишь, здесь строгий расчёт. Я не руководствуюсь личными соображениями. Я думаю о людях. В одном случае погибнут три человека, но наука рванётся вперёд, даст технике средства, которые предотвратят в будущем гибель сотен, может быть тысяч людей. В другом случае удастся спасти трёх человек, но мы потеряем семнадцать лет, и это неизбежно — прямо или косвенно — приведёт к человеческим жертвам. Ты… всё поняла?

      — Всё, — тихо ответила женщина. — Мне страшно, что ты такой.

      Он усмехнулся и мельком взглянул на неё.

      — Ну, а возражения у тебя есть? Разумные доводы? Я готов выслушать.

      Женщине было холодно, она забыла об электрообогреве костюма. Снег падал ей на плечи и не таял.

      — Да, — сказала она после продолжительного молчания. — У меня есть доводы. Ты прав, космическим кораблям нужен мощный двигатель: это откроет путь к галактикам, уменьшит число катастроф. Однако всё это — в будущем. Следовательно, есть время. Не ты один думаешь об этих двигателях. Да, я хорошо понимаю: твоё открытие — это нечто исключительное. Но и другие конструкции помогут нам в ближайшие годы избавиться от катастроф, связанных с недостаточной мощностью двигателей. Нет, нет, так нельзя обосновать твой отказ.

      Он снисходительно улыбнулся.

      — Ты улыбаешься сейчас, — грустно сказала она. — Я не вижу, но знаю: ты улыбаешься… Сколько раз было так! Я чувствую, что ты неправ, и не могу доказать…

      С тобой трудно спорить. Но разве справедливо, чтобы из-за этого те трое…

      — Несправедливо, — сухо ответил он. — Хорошо. Допустим, важнее сейчас спасти трёх человек, чем рассчитывать на отдалённые результаты моего эксперимента. Но что можно противопоставить его научному значению? Ничего!

      — Ничего, — повторила женщина. — И всё-таки человеческая жизнь важнее. Наука существует для людей.

      — Прописная истина, — резко перебил он. — Я ставлю эксперимент не для забавы.

      Для людей. Это сделает их сильнее, счастливее.

      — Нет, нет! Мне трудно спорить с тобой. Но я… я начинаю думать, что твой эксперимент теперь только задержит развитие науки.

      Он посмотрел на неё. Ему казалось, что спор уже решён. Сейчас его просто интересовал ход её мыслей. И он с любопытством спросил:

      — Почему?

      Она ответила не сразу. Она сидела совершенно неподвижно, и снежинки падали на её ресницы. «Глаза совсем чёрные, — подумал он. — Чёрные, а не светло-синие…» Он заставил себя смотреть на Излучатель. Но значительно труднее было изменить направление мыслей: впервые за очень долгое время мысли не повиновались ему.

      «Как странно, — думал он, — пройдёт сорок или пятьдесят лет, и могучий Излучатель покажется людям неуклюжим и смешным, а красота, вот такая красота, и через тысячи лет вызвала бы радостное изумление… А если бы там, под землёй, была она?..» На мгновение ему представилось, что на освещённом конце скамейки никого нет.

      — Я объясню, — сказала женщина. Она старалась говорить спокойно, взвешивая каждое слово. — Я объясню на понятном тебе языке логических доводов… Науку развивают люди. Сейчас они идут на риск, на подвиги, зная, что в случае необходимости будет сделано всё возможное, чтобы оказать им помощь. Я говорю не только о тех, кто сейчас сидит там, в кабине подземохода. Я говорю об экипажах космических кораблей, об экспедициях на чужие планеты, о строителях подводных городов… Они твёрдо знают, что в беде их поддержат все. Это умножает силы, это…

      Прости, я сбилась с логического языка. Логика, только логика! Развитие техники в определённой степени зависит от того, что люди верят в поддержку всего человечества. Если один раз эта вера будет обманута… Ты понимаешь? Сегодня мы не отдадим энергию твоих батарей, а завтра кто-то поколеблется — идти ли на риск, кто-то станет чуть-чуть менее дерзким, менее смелым… И так во всех областях науки, всюду, где идёт схватка с природой. В целом это даст такой отрицательный эффект, что твой эксперимент и ещё десятки таких экспериментов…

      Она продолжала говорить, но он ничего не слышал. Он с полуслова понял её мысль и теперь видел значительно дальше, чем видела она сама.

      — Хватит! — глухо произнёс он. — Возможно, ты права. Логика, кажется, не на моей стороне.

      Женщина напряжённо всматривалась в темноту. Свет фонаря бил ей в глаза; она едва различала припорошённую снегом фигуру человека.

      — Ты… согласен?

      — Послушай, — спросил он, глядя на конус Излучателя, — допустим, я отдам энергию. Допустим. Но ведь нет твёрдой уверенности, что этот… электропробой удастся. На такой глубине его ещё ни разу не испытывали. И тогда энергия будет потрачена напрасно.

      — Да, — сказала она, — абсолютной уверенности нет. Но все расчёты… Почти невероятно, чтобы была неудача. К тому же и твой эксперимент…

      — Ерунда! — досадливо перебил он. — Мой эксперимент будет успешным. Притом и отрицательный результат был бы важен для науки.

      — Хорошо, я не спорю. Но… что же ты всё-таки решаешь?

      — Что я решаю? — переспросил он. — Значит, решение зависит от меня?

      Она ответила очень тихо:

      — Так постановил совет.

      — Тогда я против. Я не отдам батареи.

      — Почему? — спокойно спросила она, и он почувствовал, как трудно даётся ей это спокойствие.

      — Не волнуйся, — с неожиданной мягкостью в голосе сказал он. — Я попытаюсь объяснить. Ты помнишь, каким я был двадцать лет назад? И вот сейчас… Ведь ты только на два года моложе меня. А я почти старик. Это хорошо, что ты не споришь.

      Ты всегда была честной. Так вот, сейчас я почти старик, а ты по-прежнему молода.

      Как в то время. Этот Излучатель отнял у меня всё. И тебя и всю жизнь.

      — Нет, — возразила она. — Я сама…

      — Пусть так, — поспешно согласился он. — Пусть так. Излучатель не виноват в том, что я тебя потерял. Однако семнадцать лет я сижу здесь, на полигоне. Семнадцать лет. Ты молчишь? Это хорошо. Ты и умна по-прежнему. Ты понимаешь, что, работай я только за двоих или за троих. Излучатель был бы готов через шестьдесят лет.

      Конечно, мне помогали. Мне помогали много больше, чем я просил. Но тысяча самых хороших музыкантов не сыграет так, как может сыграть один гениальный музыкант.

      Ты знаешь, я не переоцениваю себя.

      — Знаю, — с усилием произнесла она.

      — В первые годы, — продолжал он, — мне было трудно здесь. Но я понимал, что несу ответственность перед людьми за свой мозг. Я должен был использовать его с предельным коэффициентом полезного действия. Я работал по восемнадцати часов в сутки. И каждую секунду из этих восемнадцати часов я заставлял свой мозг работать на полном накале. Я добился, чтобы меня не трогали врачи. Я работал на износ…

      Он помолчал, затем неожиданно рассмеялся:

      — Хотелось уехать за горы, к людям… Меня тянуло туда. Я вспоминал наш обрыв над Волгой… Ладно. Не в этом дело. Я не мог уехать. Я знал, что не имею права заставлять эту машину бездействовать, — он постучал пальцем по своему лбу. —

      Иногда я думаю, что мне просто не повезло. В медицине, в биологии, в химии — в любой области техники я работал бы вместе с людьми. Я не был бы так одинок. Моя же работа приковывала меня к письменному столу и требовала одиночества. То, что я делал, лежало где-то на границе теоретической физики и философии. Осмысливание общих идей, отыскание общих принципов… Так или почти так когда-то работал Эйнштейн. Я не нуждался в лабораториях, мне не надо было уезжать в экспедиции…

      Мне доставляли отобранную информацию. Где-то производили нужные мне вычисления…

      Вначале у меня были друзья, сотрудники. Но с каждым годом моя задача всё более суживалась. Энергия, энергия, энергия! В борьбе за энергию я не мог потратить десяти минут на дружескую беседу, и у меня не стало друзей. А сотрудники… Я их почти не вижу. Мы говорим на расстоянии. Кто-то строит части Излучателя; разве я могу поехать на завод? Кто-то работает у вычислительных машин; разве у меня есть время на разговоры с этими людьми?.. Семнадцать лет! Вероятно, этот путь можно было пройти без такого напряжения лет за тридцать. Я прошёл этот путь за семнадцать лет — и дорого заплатил.

      — Если бы ты работал вместе с людьми, — возразила женщина, — этот путь удалось бы пройти за двенадцать лет. Или за десять. Ты об этом не думал?

      — Нет, — ответил он. — И сейчас я так не думаю. Пойми: я не жалуюсь и ни о чём не жалею. Это большое счастье — постоянно жить в вихре идей, силой ума пробиваться в ещё неведомую человеку область. Я ни о чём не жалею. Это моя жизнь. Да. Но вот приходишь ты и требуешь, чтобы я сам всё перечеркнул. Там погибают три человека. Они посвятили жизнь решению какой-то научной задачи. Я тоже посвятил свою жизнь решению научной задачи. И вот ты хочешь спасти их.

      Благородно. Очень благородно. Но ты понимаешь, что тогда погибну я? Я не могу ждать ещё семнадцать лет, а без этого моя жизнь… Так вот, скажи: разве справедливо их спасать ценой моей жизни? Вероятно, моя работа тоже важна.

      Вероятно, мои семнадцать лет стоят их спуска на тридцать шесть километров. Так почему же они — да, а я — нет? Почему? Логика всё-таки на моей стороне. Логика и справедливость.

      Женщина не ответила. Она смотрела на снег и думала, что там, под землёй, три человека задыхаются от жары. Холодильная установка, скорее всего, не работает, и невидимые потоки тепла просачиваются сквозь изоляцию в глубь корабля…

      Свет постепенно обосновывался на земле. Сначала возникли белые полосы по краям аллеи, потом белая паутина начала расползаться по бетонным плитам аллеи, захватила свободную часть скамейки. Снег оседал на широких листьях кустарника.

      Конус Излучателя стал совсем белым. Снег скапливался в складках куртки у мужчины и ровным слоем покрывал свитер женщины.

      — Ну что ж, — сказала женщина, стряхивая с колен снег. — Я передам совету твоё решение. Сейчас я уйду, Никто не заберёт твои батареи. Но я должна сказать тебе, что я об этом думаю. Впрочем, это моё личное мнение, и ты можешь…

      Он резко взмахнул рукой:

      — Говори!

      Женщина долго молчала. Он смотрел на неё и думал: «Неужели до сих пор люблю?»

      Уже много лет он не вспоминал её. И вот сейчас она пришла — и снова в сердце стучит боль, снова подступает мучительное чувство утраты.

      — Мне трудно сказать тебе всё, — начала женщина, — но я скажу.

      — Говори, — прошептал он.

      Ему хотелось слышать её голос. Только голос!

      — Что ж, слушай. — Она говорила, глядя прямо перед собой, в беловатую мглу. — Ты очень изменился. Ты перестал быть человеком и коммунистом. Я боюсь, что скоро ты перестанешь быть и учёным. Нет, теперь слушай! Ты сам хотел. Слушай же… Раньше ты жил для людей. Ты был похож на тех, которые когда-то закрывали собой амбразуры. Сегодня ты не сделал бы этого.

      — Ошибаешься! — холодно сказал он.

      — Нет, не ошибаюсь. Ты бы рассчитал, что для блага людей важно сохранить твой мозг. И для блага людей не спас бы товарищей! Ты хорошо знаешь арифметику логических расчётов и совсем забыл высшую математику человеческих отношений.

      Там, за пределами полигона, все считают; что твоя жизнь — подвиг. Только поэтому совет оставил последнее слово за тобой. Но мы не знали, что твоя жизнь давно перестала быть подвигом. В этом есть и наша вина. Да, твоя работа требует одиночества. Но не такого, какое создал ты! Случилось так, что постепенно ты перестал замечать всё окружающее тебя. Ты ставишь себе в заслугу, что жил и работал в одиночестве. Ты думаешь, что отдал свой мозг людям я это всё оправдывает. Ложь! С какого-то времени ты перестал работать для людей. Ты перестал думать о людяx. Работа сделалась для тебя самоцелью. И будь ты трижды гениален — это непростительно. Ты сделал за семнадцать лет то, на что другим потребовалось бы много больше. Но paзве ты paбoтал один?! У тебя не нашлось времени поинтересоваться теми, другими… А они собирали эту энергию. Я говорю о всех людях Земли. Семнадцать лет они берегли каждую частицу энергии — для твоих бaтapeй! Они отказывались от многих заманчивых проектов — для твоих бaтapeй! Они искали, думали, строили… Все вместе они дали несоизмеримо больше того, что дал ты. И они хотели дать ещё больше. Если бы не катастрофа, ты через неделю начал бы получать втрое больше анергии. Так решили люди, хотя у тебя не было времени поговорить с ними.

      — Так… решено?

      — Да. Проект утверждён. Но разве в этом дело? Сейчас ты говоришь, что Излучатель стал твоей жизнью. Люди это знают. А вот известно ли тебе, сколько людей отдали жизнь Излучателю? Отдали в буквальном смысле слова. Статистика, как ты говоришь…

    

      — Не преувеличивай, — спокойно ответил он. — На полигоне не было ни одного несчастного случая. Не спеши, подумай.

      — Я уже думала. Много думала, — тихо сказала женщина. — На полигоне не было несчастных случаев. А за полигоном для тебя нет ничего. Точнее — есть некое абстрактное человечество.

      — Ты несправедлива.

      Женщина грустно улыбнулась.

      — Справедливость? Год назад у меня погиб сын. Авария на строительстве термоядерной станции. Они торопились… Он и его товарищи… Молчи! Молчи и слушай!

      За эти годы так было не раз. Да, энергия, собранная в твоих батареях, обошлась дорого, очень дорого. Тебе не говорили об этом. И я бы не сказала, но ты вспомнил о справедливости.

      — Прости…

      — Простить тебя? Ты ничего не понял. Ничего! Разве люди делали это ради тебя?

      Разве опыт нужен только тебе? Как трудно с тобой говорить!..

      — Прости, — повторил он. — Я помню, тогда погибло четыре человека. Но я даже не подумал, что один из них…

      — Ты и теперь не думаешь о других. Ты добился отмены опытов с электропробоем, взял энергию в свои батареи. Подземники не спорили с тобой. Но они тоже любили своё дело и продолжали испытывать свои корабли. Они шли на риск, зная, что риска могло бы и не быть, если бы продолжали опыты с электропробоем. В сущности, эти трое сидят сейчас в подземоходе потому, что ты восемь лет назад забрал предназначенную им энергию. — Женщина встала. — Если бы решал экипаж подземохода, батареи остались бы у тебя. Даже совет оставил последнее слово за тобой. Но пусть будет так. Мы обойдёмся без твоих батарей Ты даже не представляешь, насколько ничтожны запасы твоего Энергоцентра по сравнению с тем, что есть у нас.

      — Все запасы передавались сюда. У вас нет почти ничего.

      — Ecть! Шесть часов назад по всей Земле прекращена подача энергии.

      Он пристально посмотрел на неё и покачал головой:

      — Вы опоздаете.

      — Нет. Мы остановили все заводы. Мы прекратили почти все работы. Мы отменили полёты всех космических ракет. Мы выключили свет во всех городах, Никто — ты слышишь, — никто не возразил, не пожаловался… Остановилось все! И люди сами отдают ту энергию, которая есть в батареях личного пользования. Все — от гигантских термоядерных станций до переносных туристских генераторов — работает только для того, чтобы спасти этих трёх человек.

      — Вы опоздаете, — упрямо повторил он.

      — Нет. Мы спасём их. Без твоих батарей. Ты видишь, мы не прервали подачу тока сюда, в твой Энергоцентр. В окнах твоих зданий горит свет. И эта аллея освещена.

      А там — нет огней на улицах, закрыты театры, музеи, лаборатории. Даже дети в этот час думают только об энергии.

      — Вздор! — резко сказал он. — Театры, дети… Вздор! На все эти театры и музеи, на освещение улиц приходится ничтожная доля общего расхода энергии. Одна десятая процента. С этим или без этого вам нужно собирать энергию менее двух суток. Вы не успеете. Тридцать шесть километров…

      — Да, тридцать шесть! Понадобится — мы пробьёмся к центру Земли. Нас много. Одна снежинка — ничто, даже если она большая. Но когда их много и они вместе… Так и люди. На Земле восемь миллиардов людей. Нет, я ошиблась. Восемь миллиардов без одного человека. Тебя нельзя считать. Ты потерял это право.

      Он пожал плечами:

      — Как знать. Посмотрим. Иногда учёный должен идти…

      — Нет! — перебила она. — Не должен! Раньше человек ещё мог видеть дальше человечества. Сейчас — нет. Сейчас человечество видит дальше одного человека. Ты поймёшь это… позже.

      Она повернулась и пошла. Он остался сидеть. Снег деловито заметал следы её ног.

      — Снег, — удивлённо произнёс человек, глядя на эти следы.

      Только сейчас он заметил, что идёт снег.

      Он попытался представить себе тёмные улицы городов, остановившиеся цеха автоматических заводов, чёрные громады космических кораблей на безлюдных стартовых площадках… Потом он попытался представить себе кабину подземохода — и не смог, ибо давно перестал, интересоваться всем, что не было связано с Излучателем. Он подумал, что даже не знает, кто эти трое. Ему и в голову не пришло спросить. Три человека. Просто цифра. В этот момент мелькнула совсем другая мысль: «У неё был взрослый сын…»

      Он встал и направился к центральной площадке. Снег падал на лицо и таял. Это мешало думать, и он досадливо вытер лицо рукой. Центральная площадка была покрыта снегом. Лучи прожекторов казались теперь ослепительно белыми — их до отказа заполнили снежные хлопья. «Плохо, очень плохо, — подумал человек. — Нет времени во всём этом разобраться».

      Он вынул радиофон, нажал кнопку. Снег падал на экран, и человек нагнулся, чтобы увидеть дежурного инженера.

      — Слушайте меня внимательно, — сказал он инженеру. — Сейчас вы сообщите учёному совету, что батареи полигона «Звёздная река» передаются для спасения подземохода. Затем вы прекратите приём энергии. Выключите свет на территории полигона. Весь свет, до последней лампы. Кроме аварийной линии в помещении батарей. Вы поняли?

      — Да, — коротко ответил инженер. Он, видимо, ожидал этих распоряжений, и они не удивили его. — Это всё?

      — Нет. Сколько человек на полигоне?

      — Двенадцать, — ответил инженер и, помедлив, добавил: — С вами.

      — Хорошо. Оповестите всех: мы займёмся сейчас подготовкой батарей к транспортировке. Впрочем… В этой работе могут принять участие только желающие.

      Инженер едва заметно улыбнулся и ответил:

      — Будет сделано.

      — Почему вы улыбаетесь? — спросил человек. — Кажется, я не скачал ничего смешного.

      — Нет, нет, — поспешно ответил инженер. — Просто все уже собрались. Мы ждём вас.

    

      «Мальчишка!» — беззлобно подумал человек и выключил радиофон.

      Снегопад становился сильнее и сильнее. Он был теперь в чём-то подобен проливному дождю: снежинки сливались в сплошные белые струи. Но всё это происходило в абсолютном безмолвии и потому было как торжественная песня без слов. «Тишина.

      Странная тишина, — подумал человек. Впервые за многие годы мысли его текли медленно и беспорядочно. — Голос у неё совсем не изменился. Пахнет морозом.

      Неужели у снега есть запах?.. Сегодня не пролетал рейсовый реаплан. Значит, полёты тоже прекращены… А сын, наверное, был похож на неё…»

      Он остановился и, прикрыв глаза, стал вглядываться в конус Излучателя. Ему вдруг со всей отчётливостью представилось то, чего он так долго ждал. Конус полыхнул ярким пламенем, и ослепительный луч, мгновенно пронизав тучи, устремился к звёздам. «Снег, — подумал он. — Блестит снег. А она в чём-то тоже ошибается… Как это она сказалa? „Чувствую, что ты неправ, и не могу доказать“. Теперь я не могу доказать… Кто же прав? Кто?.. Энергия эта действительно принадлежи! людям. Я не согласен её тратить, но моё мнение — только личное мнение. Пусть так. А будущее?

      Да, да. Нас рассудит будущее».

      Внезапно наступила темнота. Человек закрыл глаза и уверенно пошёл вперёд. Когда глаза привыкли к темноте, он открыл их и посмотрел на Излучатель. С трудом можно было различить смутные белые пятна. В темноте Излучатель походил на громадный, покрытый снегом утёс.

      Человек достал радиофон, настроил экран.

      — Да? — спросил дежурный инженер. Его взгляд сквозь толстые стёкла очков был добрым, спокойным, внимательным.

      — Свяжитесь с секретарём совета, — сказал человек. — Её машина где-то в пути.

      Передайте от моего имени, что на Земле восемь миллиардов людей, без всяких вычетов. Вы поняли?

      — Да, — невозмутимо ответил инженер. — Надо передать секретарю совета, что на Земле восемь миллиардов человек. Без всяких вычетов.