1933 - 1941 годы. Школьные годы 

Где-то в 1933 году меня отдали в школу. На четвертый день мне велели привести родителей. Я страшно боялся. Провинность состояла в том, что я не слишком усердно рисовал палочки. Пришла мать, ей сказали, что я знаю азбуку. Она ответила, что я книжки читаю. Это была святая правда, я уже читал книжки и довольно бегло писал. В первом классе мне делать было нечего. Порядки в школе были демократические. Матери объявили, что если она не возражает, меня переведут во второй класс. Она согласилась. Третьего класса она испугалась. В общем, родители посовещались и меня перевели во второй класс. С этой командой я проучился до седьмого класса. Здесь опять действовал принцип соревновательности среды. В этом классе все были старше меня, все были очень способные. А верхушка класса была, что называется, вундеркинды. С двумя парнями я особенно подружился. Одного из них, Ильюшку Тальянского, я потом описал в рассказе "Ослик и аксиома" - это Антенна, псих в лучшем смысле этого слова. Человек, чокнутый на радио. Мастерил радиоприемники из самых неподходящих вещей. Целиком был погружен в это дело. Каким-то чудом переходил на тройках от класса в класс. Был еще Яшка Буль. Ближайший мой друг. Он был всесторонне одаренный. Бывают такие натуры. Редко, но бывают. Начитанный, музыкальный. Его с детства учили музыке, он охотно учился. Блестяще рисовал. Я не знаю, кем бы стал Яшка Буль. Он умер совсем молодым. Ему было 18. Его взяли в армию, в тбилисское артиллерийское училище. По версии начальства - какое-то острое заболевание. Мать вызвали телеграммой, она приехала. Я не знаю, что там такое могло произойти. Яшка был умница. Может быть, самый яркий из нашей компании.

А у меня был медленный набор высоты. Пятый класс. Я нахулиганил на уроке литературы. Мне скучно было писать сочинения на темы из Горького, я их писал в виде оперетт. Отец в газете вел колонку обозрения оперетты. Мы часто бывали на представлениях, отец по работе, а я с ним. Сочинение я написал в виде оперетты. Это было кощунство и хулиганство, но я по глупости этого не понимал. Я ожидал очередного скандала (это было почетно) на уроке литературы. Литературу вела Тамара Андреевна Серебрякова, очень умная преподавательница. Она сказала: "Ну почему ты так плохо написал?" Я гордо ответил, что мне скучно писать одно и то же. "А что бы ты хотел написать?" - спросила она. К этому времени я начал читать Жюля Верна. Я, естественно, сказал, что если бы мы проходили Жюля Верна... Я тогда успел прочитать книг шесть или семь. Тамара Андреевна сказала: "Щенок, у Жюля Верна больше ста романов, а ты прочитал каких-то шесть книг и уже хочешь писать сочинение по Жюлю Верну..." Было жутко обидно. Хихикали девочки, ради которых я, собственно, и старался. Учительница сказала: "Вечером придешь ко мне домой, вот адрес; получишь Жюля Верна, будешь читать, потом напишешь домашнюю работу по Жюлю Верну". Вечером я увидел три шкафа, битком набитые Жюлем Верном, Уэллсом, Фенимором Купером. Масса фантастики, приключений... У меня глаза разбежались. Я спросил: "Это можно взять?" Тамара Андреевна сказала: "Это нужно взять". "Сколько?" - спросил я. "Сколько унесешь". Я набрал десяток томов и унес домой.

Ильюшке Тальянскому на день рождения подарили "80 000 километров под водой" в прекрасном подарочном издании. Он не читал и другим не давал читать, пока я не соблазнил его каким-то радиохламом. Я собирал по всему двору какие-то провода, изоляторы... Полный шкаф набрал. Когда я ему все это принес, он пошипел, пошипел и сказал: "Книгу даю на два дня". Я прочитал "80 000" и понял, что жить на белом свете надо, как жил капитан Немо. Немо стал идеалом, эталоном. Поскольку я начал это все перекладывать на практические рельсы, то определилась и судьба: надо закончить школу, стать морским инженером и строить подводные лодки.

Книги... Нет, вначале было море. В Баку тогда купались в центре города. В середине Приморского бульвара, там, где Девичья башня, был деревянный пирс, он уходил метров на пятьсот в море. Широкий и огромный. У пирса стояли большие парусные корабли. Потом пирс раскалывался, как цветок раскрывался, на две половины и упирался в купальный городок, построенный в мавританском стиле еще в 1912 году, перед самой войной. Розовая краска, желтая, белая. Много мозаики, и башенки... Сказочный город! Причем функционально это все было здорово придумано. Правое крыло было мужским, левое - женским, а посередине всякие процедурные.

Так вот, вначале было море. Все мальчишки с нашего двора пропадали на этом пирсе. Сезон начинался в середине мая. Смога тогда не было, вода в бухте была очень чистая. Бассейны: открытый и закрытый. Т.е. открытый бассейн - это просто лестницы, иди и купайся. Для тех, кто не умел плавать, - закрытый бассейн с искусственным дном из досок, вода проточная. У меня во дворе появился соперник - мальчишка моего возраста, откуда-то из деревни. И уж перед ним-то выпендриться сам бог велел. Я городской, он деревенский. Я давно в этом дворе, он недавно. Я давно в Баку, он недавно. Я давно хожу в купальню, он недавно. Дрались каждый день... Как-то подрались и в очередной раз перестали разговаривать. Вдруг, я смотрю, он перелезает через забор купальни и начинает плавать один. Там, где глубоко! Формирующая способность у соревновательной среды потрясающая. Через две-три секунды я сам пошел на штурм забора. Нельзя было уступить, ну никак нельзя!.. Я перелез через забор и оттолкнулся... Впереди было открытое море! По инерции проплыл до ближайшей сваи, обхватил ее. Отдохнув, поплыл к следующей свае. Но свая почему-то оказалась в стороне, и я тихонько пошел вниз, заметался между сваями... Словом, через три дня я уже прекрасно плавал. Я уходил в купальню утром, приходил вечером. Мать возмутилась таким образом жизни - и послала с инспекцией отца. Отец легкомысленно отнесся к этой затее. Он пришел, посмотрел, как я исполнил показательные два-три заплыва метров на десять. На этом испытания закончились.

...С моря все началось. К морю добавились Жюль Верн, соревновательная среда, девочка по имени Ревмира... Постепенно образовалась гремучая смесь. Мне казалось, что это нормальная жизнь, я не подозревал, что идет формирование характера взрывного типа. Нет, не просто взрывного, а настырно-затяжно-взрывного типа. Это, наверное, важные компоненты, но не единственные. Огромное влияние оказали родители. Они не занимались моим воспитанием, - у них вечно не хватало времени (точнее, была слишком интересная своя жизнь). Мать была журналисткой. Иногда она работала в Баку, а иногда уезжала вместе с отцом. Отец много ездил. Я не сказал, отца звали Саул Ефимович, мать Ревекка Юльевна. Отношения у них были идеальные. Во всяком случае, с современной точки зрения семья была идеальная. Мое воспитание шло своим чередом, хотя и неощутимо. Были диссонансы иногда. Например, мать решила, что я должен овладеть музыкой. Во дворе жила старушка-музыкантша, дававшая уроки. Меня привели к ней. Она отстучала что-то на крышке пианино и попросила повторить. Я старательно отстучал нечто совершенно непохожее на то, что услышал. Она сказала: "У него абсолютный слух". И очень убедительно добавила, что нельзя зарывать талант в землю, что надо учиться, что я - великое будущее музыки... Я на нее нехорошо посмотрел: насчет "великого будущего музыки" тут был явный перебор. Однако мать твердо поверила старой учительнице. Отец не вмешивался в это дело. 

Надо сказать, что у меня было счастливое детство. Эпоха была грозная, жили мы не очень складно - не было своей квартиры. Да и время было мрачноватое. С разоблачениями, арестами, расстрелами... Все это создавало угрюмый фон. И все-таки детство было счастливое! В общем я делал все, что хотел, было очень много свободного времени. Уроки я делал в школе, по ходу дела. Занятия в школе отнимали у меня немного времени. Я держался все время на четверках - честных, добротных, заслуженных. Но я знал, что приду из школы - и у меня весь день в моем распоряжении. Каждый день был жутко интересный. Летом - море. Зимой и осенью - книги. Летом тоже книги, я брал их с собой на солярий. Масса влечений. А тут еще музыка, которая вырубала кусок жизни... Я начал бороться за независимость - против музыки. Борьба шла поэтапно. Сначала я пытался элементарно обдурить учительницу музыки. Мы проходили гаммы, она была подслеповата, я нахально писал химическим карандашом цифры на клавишах пианино. Клавиши за несколько дней стали фиолетовыми. Пришлось придумать более радикальный способ - тогда я привязал себя к кровати. В углу комнаты прочно стояла кровать, припертая огромным массивным шкафом. Я достал ремни для багажа, забрался под кровать и, насколько мог, прочно привязал себя к дальней ножке. Мать пыталась дергать меня за ноги. Никакого результата! Ремни еще туже затягивались. Тогда она сняла постель, перину, матрас и начала прогнозировать мое ближайшее будущее. Хотя я впервые увидел потолок в крупную клетку, тем не менее я не вылезал оттуда и сидел до последней возможности... Уроки музыки начали срываться. Не помню на какой - второй или третьей - попытке привязки появился отец. Он застал боевую картину: я под кроватью, мать со шваброй. Сказал мне, что я дурак (тогда я не понял этого), однако распорядился оставить меня в покое, и уроки музыки прекратились. Музыкантом бы я не стал, но от музыки жизнь была бы богаче и интереснее.

После того как я получил в школе Жюля Верна, а потом Уэллса, а потом журналы "Мир приключений", я стал писать сочинения на эти темы. Образ капитана Немо. Образы ученых у Уэллса, у Жюля Верна. Чем отличаются ученые Жюля Верна от ученых Уэллса. Рутинные формы школьных сочинений наполнились новым содержанием. У нас преподаватели были яркие. Прекрасная преподавательница физики - Светлана Михайловна. Многие уроки запомнились. Как-то она пришла и сказала, что будем изучать, как движется электрический ток по проводникам, от чего зависит сопротивление. Спросила: "Как вы думаете, от чего зависит сопротивление?" Она сравнила электрический ток с движением людей на улице. Мы вывели так закон Ома. Сейчас это называется проблемным обучением. Это и было проблемным обучением в самом талантливом исполнении. У Светланы Михайловны был богатый набор таких приемов и методов. Запомнились преподаватели истории, биологии. Все преподаватели были хорошие. У меня не было способностей не только к музыке, у меня было феноменальное отсутствие способностей к иностранным языкам. Это было ужасно! Я не мог заставить себя выучить четыре строчки какого-нибудь стихотворения...

Если был алгоритм понимания, я справлялся легко. Если надо было что-то механически заучить, это было для меня почти неодолимым препятствием. Я начал хватать двойки по азербайджанскому языку. Вызвали мать. Мать решила нанять репетитора. Школьный преподаватель предложил в качестве репетитора своего коллегу. Дал адрес, мы пришли. Дверь открыл карапуз, на голову ниже меня. За ним стояла, на полторы головы выше меня, восточная красавица, его жена. Я не очень удивился этому диссонансу, меня поразило другое. Я впервые увидел квартиру, все стены которой - до потолка! - были полностью забиты книгами. Пока мать вела дипломатические переговоры, я нашел томики "Тысячи и одной ночи". Взял один том, погрузился в чтение и решил, что буду изучать азербайджанский язык очень усердно: приходить пораньше, уходить попозже... Репетитор учил меня своеобразно. Сначала был допрос. Когда я пришел на первый урок, он сказал, что занят, и предложил мне пока повозиться с книгами, а сам между делом начал расспрашивать. Диагностика была самая серьезная (о чем я тогда не подозревал). Он узнал, что меня интересует, и увидел слабое место - историю. Так и было, историю я любил с детсадовских лет. Более того, он сначала объяснил логику исторического развития; линия логическая была такая: история, история Востока, история восточной литературы, история азербайджанского языка, - это вступление, логика появления предмета. Мне стало интереснее... А Учитель начал копать дальше. Опытный преподаватель, умный человек, он быстро нащупал основную опору: я хотел стать моряком. Ради этого я готов был выучить и китайский язык. Учитель сказал, что моряк должен знать двенадцать языков. Я обалдел, почему двенадцать? И он начал перечислять. Я уже не помню, какие языки он перечислял, но получилось у него двенадцать. Включая азербайджанский. Он назывался тюркским языком. Чтобы стать моряком, необходимо было, кроме специальных предметов, знать многое: математику, географию. Это мне легко было. Но чтобы двенадцать языков... Я сказал, что хочу стать военным моряком: пушки не требуют перевода. Учитель настаивал: профессионалу нужно знать двенадцать языков... И книги у него были на разных языках. На английском. Он был очень широко образован. Человек типа Ахундова и других просветителей, воспитывавшихся в царских гимназиях. Очень интеллигентные, без малейшего вульгарного национализма, прекрасные педагоги по призванию. Фамилию моего школьного преподавателя я не запомнил, а фамилию Учителя помню и сейчас, спустя полвека - Векилов.

Вообще все было так интересно. Даже, так сказать, огорчительные стороны, скажем, неумение справиться самостоятельно с языком, приводили к открытию какого-то нового мира. Хулиганские выходки на литературе привели к тому, что я стал здорово "чувствовать" фантастику, читал ее регулярно. Вообще, надо сказать, что соревновательная среда, нормальная домашняя обстановка и постоянно перечитываемый Жюль Верн, плюс школа тех времен... Все это способствовало очень быстрому развитию. Ну вот, я ходил купаться. Рядом на пирсе там находилась детско-юношеская флотилия. Пароход, кружки. Поступил туда. Там был возрастной ценз, и я с трудом пробился в школу плавания. Выучился стильному плаванию. Плавал хорошо, прыгал хорошо. Это были четвертый, пятый, шестой классы. Платная школа работала летом, остальные кружки морские работали круглый год. Решающее воздействие можно определить как сумму самых разных импульсов: чтения, плавания, соревновательной среды во дворе... 

Мать и отец часто уезжали. Меня надо было куда-то спихивать на время отъезда. Иногда оставляли на квартирную хозяйку, иногда на соседей. Надо сказать, что во дворах тех времен трудно было помереть с голоду. Виноград в изобилии рос во дворе, хороший виноград. На солнце сушились почти бесхозные связки воблы, а одну тарелку супа всегда можно было получить, придя к кому-нибудь в гости. Но матери этого показалось мало, и она решила оставлять меня под присмотром Лаврова. Лавров - спившийся художник-профессионал. Окончил Академию художеств. Как он выглядел? Вид у него был как у персонажа пьесы Горького "На дне": босой, лохматый, нечесаные волосы, борода, холщовая рубаха. Лет за пятьдесят, хотя похож был на глубокого старика. Уезжая в очередную командировку, мама оставляла ему деньги в надежде, что он будет меня подкармливать, и, сочувствуя ему тоже, считала, что он будет при деле. Лавров действовал просто. Он напивался сразу после отъезда матери и три дня пил, пока хватало денег. Потом я был предоставлен самому себе (это были счастливые три дня). Мы продавали бутылки, и у нас было еще на два дня. А потом нам нужно было добывать на пропитание. Это меня раздражало, потому что отнимало много времени. Художник он был могучий, конечно. Он рисовал на заказ, ему приносили фотографии, а он перерисовывал портреты. Типичная халтура! Но по рассказам он был хорошим художником. Меня раздражала эта развилка. И однажды я ему сказал: "Какой же вы художник?" Сказал жестоко, безжалостно. Все это уже прошло, а тогда я был голоден... "Вы давно уже разучились держать кисть в руках". Я наговорил ему хамских вещей, при этом стоял у двери, чтобы проще было удрать, если он вздумает драться. Он сказал: "Ну хочешь, я напишу тебе что-нибудь?" "Напишите", - сказал я. "Что? Вот сам выбери, и я напишу". Тогда я сказал, чтобы он написал ночное небо. Я понимал, что нарисовать ночное небо - это одно из самых трудных заданий. До следующего вечера он готовился, не пил, только пивка немножко. Был задумчив, расчесывал бороду обломком гребешка. Собирал краски. И вот вечер начался с сеанса. К моему удивлению, он не пошел смотреть на небо, а начал писать. Работал он долго. Я уснул, потом проснулся - он писал, потом я снова задремал. Долго было все это: часов пять-шесть. Он нарисовал облачное небо. Облака расступились, и в просвете облаков была видна луна. И звездочка была недалеко от нее. Вот и все, что было нарисовано. Лавров жаловался, что у него нет тех красок, которые нужны, что чего-то еще не хватает. Но рисунок был потрясающий. Когда я проснулся и увидел готовый кусок... как почтовая открытка, ну полторы почтовые открытки примерно. И он обессилел, он сидел, смотрел на этот фрагмент и больше ничего не мог сделать. Ну что можно сказать?.. Можно было делать из этого выводы: первый, второй, третий, четвертый... Но я никаких выводов не делал. Они пришли сами собой, независимо от меня. Я видел только, что творчество - это труд. Я прожил несколько дней возле этого художника. Я видел, что в результате пьянства погублен несомненный талант. Я не мог все это объяснить. Но для меня даже стакан пива, обыкновенного пива, стал отравой.

Вот, если пытаться ранжировать, то, прежде всего - это мнение родителей. Для формирования творческой личности необходимо принимать во внимание, например, возраст. Самым благоприятным периодом для формирования творческих качеств, мне кажется, является детство. Детство должно протекать в таких условиях, когда есть много свободного времени и мощные стимулы для творчества. Соревновательная среда плюс настоящие учителя в школе - это, мне кажется, самое важное. Домашняя обстановка. А дальше... Я хочу сказать, что много линий начиналось и обрывалось, Я очень любил животных. Было много душещипательных историй... Мы уезжали летом в Нальчик. В одну из таких поездок я подружился с бродячей собакой, привел ее на дачу. Был гранд-скандал. Все лето я был неразлучен с собакой. Это осталось на всю жизнь, но это не сформировалось в какую-то отдельную линию развития. Я не стал биологом, не стал защитником "братьев меньших" и т.д. Просто - факт личной жизни. Собака... Большая трагедия была, когда нужно было расставаться с ней. Звали собаку Шалава... Соседи знали бывшего хозяина, а кличка была известна. Но, как видите, биологом я не стал. Председателем правления районного общества защиты животных тоже не стал. Но жизнь была беднее без Шалавы.

Вот другая линия. Это было время северных перелетов, время папанинцев, полярников, зимовщиков и т.д. Было очень много книг по истории освоения Севера. Отец увлекался этим, давал мне их читать. Кроме того, например, когда я говорил, что хочу обедать, то мог услышать в ответ: "Какой еще может быть обед?! Будущий полярник должен уметь по пять суток обходиться без пищи…" Я думал над этим. Сейчас я могу забыть некоторые варианты, но я думал над этим по свежей памяти. Общий вывод такой. Это было довольно хаотичное воспитание. Но базирующееся на простых принципах: Все доступно, если основательно потрудиться. Жить стоит в том случае, если ты умеешь что-то хорошо делать. Чем лучше ты умеешь делать свое дело, тем интереснее будет жить. Мне твердили: жизнь имеет смысл, если ты что-то сделал для людей. Что-то большое, что-то значительное, вроде бы открыл Северный полюс… А для этого нужна основательная подготовка, нужны знания, нужно готовиться, готовиться, готовиться, готовиться… Все эти линии и перекрещивались, сходились здесь. Более того, я видел, что отец так работает. Он мог днями, неделями работать над маленькой газетной заметкой, над большой статьей для журнала. То есть я вырос в условиях антихалтуры. И хотя мне было понятно, что антихалтура - это трудный путь, но это был единственный достойный путь. Тут выбора нет. Отец потерпел неудачу, пытаясь сделать из меня журналиста-полярника. Пытался увлечь полярной литературой… В те времена из школы можно было попасть в любой ВУЗ. Но я категорически не принял этого… Тогда он пытался сделать из меня летчика. Это было второе знамение времени. Безмерно популярны были перелеты Чкалова, Громова, Байдукова… Отец принес какой-то купленный в магазине набор для сборки планера. Я не выразил восторга, он обиделся. Рассердился, что бывало очень редко. Сказал, что я оболтус. Он меня никогда не бил, только один раз, когда я соседскую девочку обозвал проституткой, не понимая подлинного смысла этого слова. Ее родители пожаловались моим родителям, и он тогда налупил меня крепко. Это был единственный случай… Они ушли в кино и заперли квартиру. Старушка ушла куда-то по своим делам. Она была религиозной, ходила часто в церковь. Я остался один в запертой квартире. Выйти было невозможно: окна на решетке, массивная дверь заперта… Для наказания. Все во дворе гуляют, а я… Отец распорядился, чтобы я собрал эту модельку, пока он придет. Но это был ошибочный педагогический ход. Противоречие: надо было собрать модель, чтобы покончить с этим инцидентом, и не хотелось, потому что не было желания. Я обошел противоречие: собрал модель, но не ту модель, которую он принес из магазина. А другую. Взял лист ватмана и начал клеить свою композицию. Я никогда не увлекался авиацией: ни тогда, ни позже, когда учился в авиационном училище. За всю жизнь было десять минут увлечения авиацией, когда я пытался запустить эту модель. Мотора она не имела, ее надо было просто кидать рукой. Комнаты, соединенные вместе, образовывали достаточно длинную трассу. Я без особого интереса пустил модельку первый раз, и она так красиво и плавно, чуть-чуть покачиваясь, с набором высоты полетела, поднялась и плавно опустилась… Это произвело на меня очень сильное впечатление. Но на десять минут, не больше. Назавтра мне хотелось строить "Наутилус" и быть капитаном Немо…

Вот такие линии были, они развивались, гасли, опять возникали. Но линий было много. Может быть, искусство преподавателя (нет, не преподавателя, а воспитателя) состоит в том, чтобы формировать пучки таких линий.

Я сам спрогнозировал свое будущее. Закончу школу, пойду в военно-морское училище и буду военно-морским инженером, буду военным моряком - это первое. Я много читал. Родители приучили: если хочешь чем-то заниматься, ничего не решай, пока не прочитаешь много книг. Читай очень много, каждый вечер. Тогда и решится твой вопрос - в ту или иную сторону. Я прочитал много книг про подводный флот, подводную войну, подводные лодки, про спуски на большие глубины.