1939-1941 год. Кружок Бакинского дома пионеров. Катер с ракетным двигателем. Испытание катера "Черепаха".

А я в это время ходил во Дворец пионеров... Тут опять-таки возникают и пересекаются разные "линии судьбы": благоприятная среда, благоприятное окружение создают какие-то линии, но они могут не собраться в пучок. Потому что здесь уже не играет роль воля и желание человека, а нужны еще какие-то подходящие внешние обстоятельства. И вот у меня эти внешние факторы "собрались". Попал во Дворец пионеров. По тем временам - сверхпоказательный, сверхобразцовый.  Я сразу записался во Дворец пионеров; записаться, конечно, было трудно. Находился Дворец там, где позже находился мемориал 26 Бакинских Комиссаров. Старое здание, красивое.  Кружки были фантастически оформлены, например: морской кружок - в виде рубки корабля. Оборудование было шикарнейшее! В общем, великолепно все... Поступить туда было очень трудно. Собеседование... По тем временам необычная вещь... Я попал в военно-морской кружок. И еще один человек оказал на меня большое влияние. Это капитан дальнего плавания руководитель кружка Николай Андреевич. Как всякий старый моряк, он умел и любил рассказывать. О путешествиях, о поездках, о приключениях на море... Я не знаю, насколько он рассказывал "от себя", а насколько из литературы, это неважно. Важно то, что рассказывал он превосходно, а слушателей у него не было, кроме меня. Довольно случайный набор в нашем кружке оказался. Пришли, позанимались, как морские узлы вязать. А потом объявляют, что будет кино. Все засобирались в кино, а я остался с Николаем Андреевичем, он кино не любил. Кино, концерты, танцы. Каждый вечер во Дворце что-то было... А я остался и обеспечил капитану безотказную аудиторию. Он рассказывал романы. Начинал, например, рассказывать о минах, продолжая как бы прерванный урок. Рассказывал о типах мин в первую мировую, гражданскую войну. Приключения с минами, траление мин, мины в Балтийском море, мины в Средиземном море. Он несколько часов мог рассказывать истории, связанные с минами. Он начинал как преподаватель, всегда был привязан к теме, а потом увлекался... Бывало, с ним происходило то же самое, что с художником Лавровым. Он начинал рассказывать "для себя". Николай Андреевич был чисто моряк. Жанр его рассказов был, когда он выходил на режим авторотации, как у капитана Врунгеля. Временами он спохватывался, прикрывал кран крутой терминологии. Иногда решал какие-то задачи, дотошно расспрашивая "задачедателя"... Он рассказывал о своей службе. Был такой писатель Лухманов - капитан дальнего плавания. Первый капитан шхуны "Товарищ" в 20-е годы. Это была учебная шхуна. Лухманов написал несколько блестящих книг, я их читал. Жутко интересные книги. "Двадцать тысяч миль под парусами".. Как и Лухманов, мой Николай Андреевич рассказывал преимущественно истории из своей жизни. Нечто среднее между произведениями Лухманова и Конецкого. Иногда это были задачи, или рассказы превращались а задачи. Например, как просигналить на корабль, если нет сигнальных флажков? Морская наука... В ней много забавных моментов. Вот так прошел шестой класс, и, казалось, жизнь наладилась. Отец, казалось, примирился с тем, что я все больше и больше "оморячиваюсь". Мать тоже примирилась с этой мыслью. Я нашел свою область. Я начал специализацию. Я стал еще лучше заниматься в школе, потому что в стране было только одно инженерное военно-морское училище. Выработал план в шестом классе: вот я закончу десятый класс и пойду в "дзержинку" - высшее военно-морское училище. 

А летом, по-моему, в конце шестого класса или в самом начале седьмого, не помню точно, произошла такая история. Да, это был седьмой класс, раз химия, то это седьмой класс. Кто-то прибежал к нам в класс и сказал, что открывается новый кружок во Дворце пионеров. Нефтехимический! "Если сейчас мы все побежим, то можно успеть". Все засуетились, я тоже почувствовал непреодолимую силу притяжения к нефтехимии и сразу примкнул к "беглецам". Побежала девочка, к которой я был неравнодушен. Я побежал за девочкой. И девочка завела в химический кружок, - который был не нужен ей и не нужен мне. Вышки, нефть, нефтеперерабатывающие заводы - все это было жуткой прозой по сравнению, скажем, с подводной лодкой У-21. Ну, в общем, я оказался в химическом кружке. По уставу Дворца пионеров не разрешалось быть в двух кружках, и мне предстояло увольнение... Если бы поймали... Но расписание позволяло два раза в неделю быть в одном кружке и два раза - в другом кружке. Я спокойно переходил из кружка в кружок, занимая нейтральную позицию к химии. Здесь был совершенно другой преподаватель - Халыг Кадырович Дадашев, азербайджанец.  Не знаю, то ли он гениально придумал систему приемов для "втягивания" в химию, то ли у него просто так получилось, не знаю. Он не пытался напрямую никого из нас заинтересовать химией. Это было бы бесполезно, химией никто не интересовался. Весь народ был здесь случайный. Из-за танцев, из-за кино, из-за концертов, постановок, ТЮЗ там часто выступал. Словом, из-за вечерней программы. Люди пришли за пропуском. Я пришел за девочкой, сидел с ней на последней скамейке. Мы флиртовали, и никакая химия не могла нас затронуть. А Халыг Кадырович рассказывал сам себе, он ставил опыты, у него там происходили забавные вещи, и постепенно он откалывал по одному барашку от нашего стада. Первые ряды возле него вначале были совершенно пустыми. Потом кто-то туда сел, за ним второй... Начали заполняться первые ряды. А химик бормотал что-то такое, т.е. полностью игнорировал зал. А может, ему и интересно было, я не знаю. Мысли вслух... Он рассказывал себе о водороде. Что именно он рассказывал о водороде, у меня не сохранилось в памяти. Тогда я не интересовался химией. Но однажды девочка заболела. Я посидел минут десять... Скучно. И я стал слушать. Потом пересел к столу химика поближе. И все, я погиб! Когда девочка через десять дней опять появилась на занятиях, я назад к ней не вернулся. Девочка вперед не перешла. И вот еще что показательно, отец меня учил: жену надо выбирать той профессии, которая стыкуется с твоей собственной профессией. Не обязательно той же самой, но надо, чтобы было что-то созвучное. Мы начали заниматься химией. Халыг Кадырович, видимо, менял тактику, и я попал в переломный момент. В тот вечер Халыг Кадырович сказал: 
- Вот видите, какая интересная вещь химия. Наиболее умные из вас уже начали соображать, я по глазам вижу. А наиболее глупые обойдутся без химии. Химия очень интересная вещь. Это - приключения веществ. Приключения!.. Почему же люди с трудом заинтересовываются химией... Вы были вчера на лекции про шпионов? 
- Да, были, - хором ответили мы. 
- Почему вы ходили на эту лекцию? 
- Потому что интересно! - И мы начали наперебой рассказывать, как коварный шпион сделал фотоаппарат-глаз... 
- Вот видите, как интересно! Но так же интересна, даже более интересна, химия. Если только в ней разобраться. А никто не хочет разбираться! Как же быть?... 
Не помню, то ли он сам высказал мысль, то ли сказал, что развивает общую идею... Так или иначе он подвел нас к мысли, сформулированной так: школьникам срочно нужна книжка. Знания по химии от них не убегут. Потому учебник пока не нужен. Занимательная химия тоже не нужна. Требуется книга-магнит, нет, не магнит, а КНИГА-РОМАН. Чтобы было увлекательно - как в "Трех мушкетерах". И полезно - как в технической энциклопедии.
- Книга должна выглядеть так, - сказал руководитель. И надолго замолк. Он смотрел в пустоту, в свободное пространство где-то под потолком. Нас он опять перестал замечать. Минут через десять он вернулся к действительности. Что-то изменилось за эти десять минут. Словно он действительно видел книгу, держал ее в руках. 
- Книга будет о химических элементах. Мы соберем сведения о кислороде, водороде, азоте, фосфоре. Главы назовем "Кислород", "Водород", "Фосфор" и так далее... 
Не знаю, верил ли он в то, что мы поднимем эту задачу. Но он не сомневался, во время сбора материала для книги мы будем думать, и, следовательно, цель будет достигнута. 
Тут надо сказать, что сочинение книги и вообще литературная деятельность меня нисколько не привлекали. Отец не раз пытался втянуть меня в "сочинительство", но я отказывался категорически. У меня даже появилось оправдание: неинтересно описывать то, что сделал кто-то другой... Теория эта была не вполне устойчива, потому что образ Жюля Верна подмывал ее основной постулат, и все-таки я был убежден: лучше быть, чем писать о тех, кто был. Но однажды отец все-таки увлек меня идеей написать рассказ. И я написал рассказ. Военно-морской рассказ, с военно-морским действием... Отец внимательно прочитал рассказ и сказал, что больше не надо. Я был огорчен, потому что, с моей точки зрения, рассказ был безукоризненный. Я взял один из эпизодов Ютландского боя и более-менее нормально изложил его в героических традициях. Но это не произвело впечатления... Конечно, можно было продолжить работу над рассказом. Потянуть лямку литературного труда. Я видел - что это такое. Знакомые приходили к отцу, к матери, да и мать мучилась над словом - все это меня не воодушевляло. Но предложение Халыга Кадыровича Дадашева заинтересовало меня своей исследовательской стороной, необходимостью поиска нового материала. С первых дней работы над книгой я натолкнулся на явление, которое произвело на меня сильное впечатление. Были две книги, которые служили для нас прототипами. И вот перечитывая эти книги, я обнаружил, что одна из них почти дословно переписана у другого автора. Это был нахальный, наглый плагиат. Через неделю-другую я выяснил, что плагиат, к сожалению, нередкое явление в литературе "для взрослых". Но я не подозревал, просто не думал, что плагиат возможен в детской литературе.

В ТРИЗ, теории решения изобретательских задач, есть такое понятие - "встреча с чудом". То есть встреча с каким-нибудь событием, явлением, книгой и т.д., оставляющим сильное впечатление на всю жизнь. Так было в моем случае. Наверное, я в ту пору "созрел" для восприятия "чуда" - и оно произошло... При других обстоятельствах, очень может быть, я бы не обратил внимания на плагиат в книге о химических элементах. Но случилось так, что в эти дни я сам испытывал "муки творчества". Плагиат был воспринят как личное оскорбление. 

Да, нередко так и бывает. Стихийные бедствия, например бури, с точки зрения человека - явления отрицательные. Но встреча с ними может давать и положительный результат. Так или иначе я почувствовал, что можно браться за задачу, которая оказалась "потолочной" для взрослого литератора. То что он переписал - это плохо. Но он переписал не от хорошей жизни. Просто была трудная задача. Тут хитрее... Труд или имитация взрослого труда... Нет, это не игра. Но это и не взрослый труд. Здесь вот какая хитрая штука: взрослый труд - сумма нескольких составляющих. Прежде чем написать книгу, нужно было собрать материал о химических элементах, выбрать какую-то концепцию литературного изложений и литературно изложить. Минимум три вида деятельности, три разных подзадачи. Хотя бы одна подзадача должна быть по силам, а все вместе должно быть за пределами сил. Комплексная задача в данном случае явно была за пределами наших сил. Но собрать материал мы могли. Здесь я как бы очутился в родной стихии, потому что...

Был такой период, когда меня оставляли не только на художника, не только на квартирохозяйку, не только на соседей, а еще и на библиотеку. Мать и отец часто работали в республиканской библиотеке имени Ахундова. У них были там хорошие знакомые, друзья. Родители меня туда приводили иногда на день, иногда на пять-шесть часов. А потом я сам приходил, добровольно. Меня узнавали и пропускали. Я усердно копошился в книжках. Правда, в читальный зал мне не разрешалось заходить. А в фондах я мог пастись сколько угодно. Вот я и лазил по полкам, выбирал наиболее интересные книги, а также играл в совершенно идиотские игры: издали угадать по переплету содержание книги... С книгами не соскучишься, тем более с такими, как книги в фондах библиотеки Ахундова. А эпоха была грозная. Я рассказываю о счастливой жизни. Как будто кругом гроза, дождь, снег, ураган, стихийные бедствия, а тут маленький островок благополучия. В школе нам объявляли: все откройте учебник истории на такой-то странице, где портрет Карла Маркса. Найдите в бороде слово "Троцкий" и зачеркните... Ну, вот борода Карла Маркса, а в ней масса перепутанных линий. Там можно было найти не только слово "Троцкий", а половину содержания романа "Война и мир". Учительница говорила: вот здесь ищите букву "Т", здесь... Да, это было примерно так. Говорят: вытащите свои тетради, у кого на обложке рисунок "Песнь о вещем Олеге"? У вещего Олега на щеке фашистский знак. Зачеркните. Нет, - говорили нам, - откройте учебник на такой-то странице и зачеркните портрет Тухачевского, он оказался врагом народа, наши доблестные товарищи чекисты разоблачили его.

Да, были случаи... Вот на пляже. Мы едем на зыхский пляж. Туда ходил прогулочный пароход "Память Ильича". Шикарный пляж, богатая растительность. Однажды мы поехали в компании, т.е. родители поехали, взяли меня. Сидим мы на пляже, вдруг приходит один из приятелей отца и говорит: "Вон уже ведут..." Мы видим, как два милиционера под руки ведут гражданина весьма растерянного вида. Выяснилась такая картина. Лежал человек на песке. Перед ним, метрах в двух от него, лежала газета, он кидал камушки в газету. Развлекался. А на обратной стороне газеты был портрет Сталина, о чем этот человек, скорее всего, не знал, не заметил. Кто-то увидел, побежал в милицию, доложил. И раба божьего повели в милицию... Эпоха была такая. Грозная, суровая. А я безмятежно играл в читальных фондах. Книжки почитывал. Почитывал, разбирался, как они установлены, прикидывал, сколько времени мне надо, чтобы прочитать половину из них. И когда начался сбор сведений для книжки по химии, я мог продуманно пользоваться почти всей библиотекой. Материалы быстро пополнялись. Может быть, мы и написали бы книгу. Но планы начальства изменились. Нам объявили, что будет Всесоюзная олимпиада детского технического творчества и нужно делать модели. В морском кружке нам сказали, что будем делать модели кораблей, в химическом кружке - модели нефтеперерабатывающих установок. Можно было объединяться по несколько человек, в бригады. Если модель крейсера - в бригаде пять человек, если модель катера - один. Делать модель корабля мне совершенно не улыбалось. Чисто внешняя, декоративная модель с резиновым двигателем. А модель химического завода представляла собой несколько колб, соединенных палочками, трубочками, фанерными коробочками-цехами... А я в то время увлекся космическими ракетами. Началось, конечно, с книг Жюля Верна, с фантастики. Может быть, с того же "Наутилуса"... В общем, я проштудировал несколько десятков книг... в меру своего понимания. Математические книги я совсем не понимал, а вот книжку Макса Валье "Полет в космическое пространство" знал почти наизусть. Она на писательско-эмпирическом уровне вполне была мне доступна. Макс Валье - красивый парень в кожаной тужурке... Великолепный снимок был на титульном листе. Я изъял этот лист, поставил в рамочку. Валье потом подорвался в своей машине, погиб в середине тридцатых годов, еще до начала второй мировой войны. Строил автомобили с ракетными двигателями, планеры. И подорвался. ...У меня возникла мысль: продолжить дело Валье. Построить катер с ракетным двигателем. Ракетным химическим двигателем. Это одновременно будет и результат работы химического кружка. Я смогу узаконить свое двойственное положение. Ракетный двигатель рисовался мне состоящим из трех блоков. Блок получения кислорода. И блок получения водорода. Дальше - еще один бак, в нем водород и кислород смешиваются и образуют гремучий газ. Вместе с преподавателем химии мы пошли в военно-морской кружок. Там идея объединения химии и морского моделирования сразу получила поддержку. Но никто не хотел отвечать за третий бак. С самого начала все были уверены, что он взорвется. Но, зная мой излишне живой характер, надеялись, что дело не дойдет до практической постройки. В общем, разрешение было получено. Началась постройка будущего ракетного катера. Мы (Я и Яшка - парень со двора) украли подходящую шпалу, валяющуюся на ремонтном участке трамвайной линии. Шпалу предстояло превратить в обтекаемый корпус катера. К этому времени мы перебрались... Квартиру получили. Примерно в тридцать девятом году. Мы стащили шпалу и начали делать из нее корпус. Работали так старательно, что прямо пар шел. Через пару месяцев начали вырисовываться великолепные обводы катера. Выдалбливали. Яшка достал книгу по морскому моделированию. Там был красивый рисунок скоростного катера. Мы этот рисунок в пять раз увеличили, получился эскиз нашего катера. Вложили туда батарею от телеграфного аппарата, поставили колбу с водой - и началось образование газа. Процесс пошел!.. Правда, вода разлагалась крайне неохотно, крайне медленно. Ждать первого взрыва можно было до посинения. Мы притащили вторую батарейку - от телефонного узла. Большую и, увы, тяжелую...Первый опыт мы провели в коридоре Дворца пионеров. Там стоял большой аквариум. Мы опустили в него нашу бандуру. Подключили батарею, еще одну и еще одну... При установке четвертой батареи все хозяйство затонуло... Весело так забулькало и потонуло... Химик от души веселился: мол, дурная голова ногам покоя не дает... Я крепко запомнил эту поговорку. Сначала надо было все рассчитать. Это же легко!.. Мы взяли учебник химии девятого класса и посчитали: какая сила тока в батарее и что это дает. Я понял, что ток в данном случае типичное не то. А химик раз десять повторил: "Думать надо, каким местом вы думали? Учитесь в химическом кружке, а получать нужные вам вещества хотите электрически, а не химически". Действительно, кислород можно получать химически - из перекиси водорода. Водород можно получить из цинка и серной кислоты. А дальше смешать эти газы (водород и кислород). И мировой рекорд будет в наших реках...

На сей раз мы думали долго. Мы обсуждали это между уроками. А чаще (чего греха таить) - вместо уроков. И кое-что придумали... Во-первых, кислород можно получить из воздуха, зачем нам перекись водорода? Целый блок отпадал... Во-вторых, зачем водород из цинка с кислотой? Это медленно, кислота опасна... Лучше взять карбид кальция и воду, за бортом сколько угодно воды... И начал вырисовываться небывалый двигатель. Бак с карбидом, забортная вода. Карбид взаимодействует с водой, выделяется горючий газ - ацетилен. Выделяющийся газ поступает в камеру сгорания и - бах! - рекорд скорости наш... Так, во всяком случае, нам тогда казалось. В теории все выглядело заманчиво, просто, даже красиво. На практике красоты было намного меньше. Например, мы три месяца бились над регулировкой сгорания. Поставили десятки опытов: реакция то шла, то останавливалась. Не раз положение казалось нам безнадежным. Не было приборов для регулирования. Был только один прибор - манометр. Но он безбожно врал. Мы поставили второй манометр, который регулировал первый манометр. Вранья стало меньше, но тут выяснилось, что нужен третий манометр. Для регулировки второго. Было очевидно, что потом придется ставить четвертый манометр (для регулировки третьего)...И вот на одной из переменок появилась гениальная идея - выкинуть всю автоматику. Еще увеличить катер - до трех, трех с половиной, четырех метров. Посадить туда человека, который будет выполнять работу приборов... Мы смылись с уроков, прибежали во Дворец пионеров и доложили своим шефам. Халыг Кадырович сказал: пора бы уже закругляться и сворачивать творческую стадию... Внешне катер был достаточно красив: обтекаемый корпус, лаковая окраска, солидная приборная доска (правда, только с одним работающим прибором - манометром). Мы ее сперли в авиационном кружке. Вообще метод "блочного комплектования" широко применялся. И временами нашим шефам крепко доставалось за этот метод. Во дворе стоял мотоцикл. Зачем он там ржавел, кому принадлежал - непонятно. Он был прикрыт неописуемой красоты пластмассовым обтекателем. Обтекатель идеально подходил для катера... Мы собирались развить скорость порядка 400-500 км/час. Мировой рекорд был 600 км/час. Какой смысл строить катер, если он не побьет мирового рекорда?! Мы обсуждали, как назвать катер. Варианты были идиотские, нечто типа "Молния" или "Гром и Молния" и так далее... Но морской шеф сказал: если хотите, чтобы корабль быстрее двигался, его, наоборот, надо назвать "Черепахой" или "Улиткой". Мы назвали ее "Черепахой". Кроме нас, никто не был огорчен более чем скромным названием корабля. Устройство было очень простое. Кресло водителя, за креслом сразу же шесть баков, шесть резервуаров, набитых карбидом. Каждый резервуар имел отдельный выход наружу. Трубка, загнута вперед по движению. Это мы переняли у американского изобретения (способ заправки водой скоростных поездов на ходу без остановки). В книгах Перельмана описано это изобретение. Вообще "Занимательную физику" и другие книги Перельмана мы использовали широко. Эти книги были одним из основных руководств при проектировании нашего корабля. Для корабля, спроектированного по книгам Перельмана о занимательной науке, наш катер совсем неплохо выглядел. Внешний вид он имел настолько привлекательный, что к нему начали проявлять нездоровый интерес разные личности. Нам приходилось каждый раз после работы перед закрытием Дворца пионеров тащить катер со двора по узкой винтовой лестнице на пятый этаж, где был химический кружок.. Корпус катера - из фанеры, из дерева. Мотор мы заказали. Баки делали сами. Клепали, потом сваривали под присмотром руководителя кружка... Камера сгорания - это переделанный мотоциклетный цилиндр. Его переделывали на заводе, без нашего вмешательства. Электрооборудование: батарея, преобразователь, две свечи (две - для надежности...). Каждый день возникало множество вопросов. Мы хватались за первое пришедшее на ум решение. Я не знал тогда, что такое техническое противоречие. Не знал, что появление технических противоречий - закономерность. Нельзя рассчитывать, что они вдруг исчезнут сами по себе. ... Ну, потом в один прекрасный день мы погрузили катер на грузовик и поехали - через весь город - в парк Низами. Черный город, рабочий район в Баку. Парк хороший. До войны он вообще был прекрасным парком: большой и красивый, с бассейнами. Там была прокатная станция с лодками. Но в тот день она не работала. То ли сезон кончился (или не начался), но никто нам не мешал провести испытания. Бассейн имел двести метров в длину, 70-80 в ширину - это, конечно, не океан. Но для первого испытания катера вполне достаточно... Главная наша забота была - как бы на большой скорости не врезаться в противоположный берег. Сочувствующих и болельщиков было много. Спустили на воду катер. В первый рейс отправились вдвоем: Яшка устроился у меня на коленях и гордо крутил руль. Он был очкариком, вариант для испытания катера не самый лучший, но зато мы оба были довольны. Я сидел в кресле и, в общем-то, ничего не видел. Наощупь дотягивался до кранов, по которым вода поступала в баки. Волнующий момент спуска: катер сразу не утонул! А он вполне мог сесть глубже, чем дюза, вода попала бы в дюзу. Но Бог миловал: "Черепаха" не утонула. Для корабля, построенного по "Занимательной физике" Перельмана, это не так мало. Ну вот, уселись мы... Нам было указано, чтобы давление ацетилена держали не выше четырех атмосфер. Где-то в районе четырех атмосфер мы включили зажигание. НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛ0! Была долгая пауза с нарастающей растерянностью экипажа. А потом ахнуло. Я зажмурился. Наверное, Яшка тоже зажмурился. Зажмуривание не входило в планы первого опробования катера. Редкие взрывы и тишина между ними... Катер двигался... со скоростью пешехода. Очень медленно: вместо 400 км/час где-то 4 км/час. Взрывы, конечно, были одиночными. А движение катера - благодаря инерции - более-менее равномерное. Катер шел около берега бассейна. Мы видели, как рядом бежали наши ребята. Точнее, не бежали, а спокойно шли. Они делали нам знаки, чтобы мы поднажали. А как можно было жать? Только повысив давление. Но это был бы неоправданный риск. Мы знали, что изготовленные нами баки, мягко выражаясь, не бесконечно прочны... Содрогался и потрескивал корпус. Мы хорошо знали "прочность" корпуса, двигателя... 
Это были неофициальные испытания. На следующий день предстояла приемка комиссией. Надо было сберечь машину, хотя бы на сутки. Об этом нам не раз говорили наставники. Мы описали круг, благополучно вернулись к месту старта, а потом часа два барабанные перепонки отходили. Грохот был отчаянный. Когда Пикар погрузился в своем батискафе в первый раз, ему запретили маневрировать. Мы все-таки причалили, мы не утонули. Рулевое управление мы сделали, как на старых фрегатах - наподобие вешалки с рукоятками... В общем, первые натурные испытания прошли благополучно. Ничего не взорвалось, не сгорело, не утонуло, и оба ребенка были целы. Единственный минус - двигатель работал с большими паузами. Скорость катера была маловата. Но у нас имелся резерв: мы могли повысить давление ацетилена. Правда, это рискованный путь...

Итак, первое испытание прошло успешно. Половина народа уехала, а половина осталась сторожить корабль до завтра. Утром на двух автобусах приехала комиссия в сопровождении ребят из разных кружков. Чудесное было утро - свежее, без надоевшей жары, и члены комиссии восторженно ахали, разглядывая деревья, траву, пруд и ярко-красную "Черепаху". Яшка отвел меня в сторону и мрачно зашептал:
- Слышь, Генка, плохо наше дело. В комиссии этой насчет техники никто ни бум-бум. Там ведь кто? Руководительница вышивального кружка, потом из балетного, из литкружка, из биологического, из хорового, а та, что с девчонками стоит, - художественная гимнастика. Один мужик, так и тот из рисовального. Им без разницы - ракета или весла. Ничего не поймут, вот увидишь.
Я предстал перед комиссией в новеньком комбинезоне и авиационном шлеме (Николай Андреевич раздобыл у планеристов). Комиссия с умилением оглядела меня и благожелательно задала ряд вопросов: сколько мне лет, в какой школе учусь и какие у меня отметки. Председательница воскликнула: "Очень мило, нет, правда, здесь все очень мило..." Яшка только-только кончил заряжать баки, от него попахивало карбидом, и Николай Андреевич велел ему держаться подальше от комиссии.
Ребята подтянули "Черепаху" к берегу, можно было приступать к испытаниям. Химик шепнул: "Давление не больше двух атмосфер, смотри!" Николай Андреевич отозвал меня в сторону и предупредил: "Поосторожнее там... Давление держать не больше трех атмосфер". Я залез в кабину. Яшка, стоя по колено в воде, придерживал "Черепаху".
- Вот вата, заткни уши, - сказал он. - И не вмажь в тот берег.Он закрыл плексигласовый верх кабины и показал растопыренную пятерню. Это означало: давление ацетилена не меньше пяти атмосфер.
Дальше я действовал почти автоматически. Быстро открыл все краны, послышалось шипение, стрелка манометра резво побежала вправо. Я посмотрел, куда направлен нос "Черепахи", все было в порядке, Яшка успел развернуть катер кормой к берегу. Стрелка проскочила цифру 3. Теперь надо было смотреть в оба глаза за этой стрелкой, потому что баки могли не выдержать такого давления; я хорошо знал, какие они ненадежные, наши баки. Когда стрелка коснулась пятерки, я рванул пусковой кран и почти одновременно включил зажигание. Мгновенно раздался высокий звенящий звук, словно рядом разбили стекла, - и тут же громыхнул взрыв. Он отличался от вчерашнего взрыва, как трубный рев дюжины взрослых слонов отличается от крика одного маленького слоненка. Я закрыл глаза и съежился, вцепившись в руль. В тот момент мне и в голову не пришло оглянуться! "Черепаха" стояла метрах в полутора от берега, и дюза оказалась нацеленной на комиссию, которой Халыг Кадырович тщетно растолковывал принцип ракетного движения. Николай Андреевич, человек опытный и не раз видевший, как взрываются корабли, показывал химику знаками, что, мол, надо отойти подальше, но тот не замечал его сигналов. Именно в этот момент я и включил зажигание. Потом я долго расспрашивал очевидцев. Говорили разное. Легенды возникают поразительно быстро, а в них все страшно преувеличенно. Так вот, согласно легенде, комиссию словно ветром сдуло. Никто не устоял на ногах. Подобная же участь постигла зрителей, которые пробрались поближе. Остальные, как принято говорить, отделались легким испугом. Оглушительный старт "Черепахи" продемонстрировал комиссии разницу между веслами и ракетой и, как позже сказал Яшка, ссылаясь на Маяковского, сделал это "весомо, грубо, зримо". А я, открыв глаза, увидел, что "Черепаха" двигалась, но, действительно, с черепашьей скоростью. Каждый взрыв, а они раздавались через три-четыре секунды, заставлял меня закрывать глаза. Я чувствовал, как выгибается корпус "Черепахи", и ждал, что камера сгорания вот-вот сорвется. Оглушительные, пушечной силы, взрывы - это победа: мотор работал и еще как громко работал! Но "Черепаха", содрогаясь и сотрясаясь от взрывов, шла со скоростью пешехода, не больше. И это было страшное поражение... Меня раздирали противоречивые чувства, а подумать, собраться с мыслями я не мог: попробуй мыслить, если за спиной раздается такая канонада! Логично мыслить я начал, когда "Черепаха" подошла к середине пруда. Я разглядел стрелку манометра, увидел, что она дрожит около цифры 4, и подумал: раз "Черепаха" не развалилась - еще не развалилась! - и мотор держится, надо поддать давление ацетилена до семи или восьми атмосфер. Выключил зажигание, перекрыл пусковой кран. Наступила тишина, престо невероятная тишина, я никогда не слышал такой тишины. Не знаю, шипел ли карбид в баках, но стрелка двигалась вправо, давление увеличивалось, и я стал вертеть руль. "Черепаха" медленно разворачивалась. И вот тут произошла катастрофа. Послышался странный звук - словно с треском разорвался кусок материи, - и кабина сразу заполнилась едким запахом карбида. Лопнул бак, первый слева, он разошелся по шву, стальная стенка как бритвой пропорола фанерную обшивку. Внутрь катера хлынула вода. Я посмотрел на стрелку, она дрожала у цифры 7: включить бы сейчас двигатель!.. Но "Черепаха" кренилась на борт, в кабине было невозможно дышать. Я отбросил плексигласовый верх и полез за борт... Все-таки "Черепаха" была хорошим кораблем: тонула она не спеша, солидно. Я плавал вокруг нее, пока она не скрылась под водой. Потом я направился к берегу. Очень не хотелось туда плыть, но что оставалось делать...

То, что происходило в следующие полчаса, трудно поддается описанию. Разъяренные члены комиссии тянули меня в разные стороны, пересчитывали мои руки и ноги, что-то спрашивали, а я ничего не слышал и отвечал невпопад. На Николая Андреевича и Халыга Кадыровича рушился град упреков и обвинений. Комиссию нисколько не беспокоило, что "Черепаха" не побила мировой рекорд. Похоже, комиссия ничего не заметила, кроме первого взрыва. Председательница возмущенно повторяла: "Кто разрешил посадить ребенка на эту бочку с порохом?" Яшка успел сбежать, нас же - Николая Андреевича, Халыга Кадыровича и меня - посадили в автобус и повезли в город. Через час мы давали объяснения директору Дворца пионеров. Собственно, за всех нас объяснялся Николай Андреевич. Мне не удалось сказать ни слова, хотя еще в автобусе, слегка изменив знаменитое изречение Галилея, я приготовил отличную фразу: "А все-таки она двигалась!" 
Объяснения шли на высоких тонах. У директора был внушительный голос, директор натренировался в драмкружке. А Николай Андреевич мог, если надо, перекричать рев шторма. Мы сидели в коридоре, ожидая решения. И начальство проявило мудрость, которая поразила меня своей неожиданностью и непостижимостью. Был издан приказ а двух пунктах:
1. Конструкторов "Черепахи", руководителя и актив химического кружка премировать туристскими путевками.
2. Лицам, указанным в пункте первом, отбыть в турпоход согласно путевкам.
Позже я понял, насколько мудро и логично было это решение. Нас премировали, следовательно, нам не обидно. Нас отправляли в турпоход, следовательно, дальнейшие эксперименты пресекались, комиссии тоже не обидно. К тому же решалась проблема, вторую неделю терзавшая директора: горели турпутевки, предусматривающие пеший поход, от этих путевок наотрез отказывались руководительницы хоровых и тому подобных кружков. 
Путевки и билеты нам вручили тут же. Мы посмотрели и ахнули - поезд уходил завтра утром. Надо было бежать домой, объяснять все родителям и собирать вещи... В походе у нас было достаточно времени, чтобы подумать, что же собственно произошло. Сначала мы на все лады обсуждали, как поднять "Черепаху". И только потом поняли, что нужен новый двигатель. В камеру сгорания "Черепахи" топливо поступало в газообразном виде, газ весит мало, а объема занимает много. Поэтому каждый раз в камере оказывалось всего несколько граммов горючей смеси. Мы не сообразили, что горючее надо подавать в жидком виде - в этом была наша ошибка. По вечерам мы сидели у костра и спорили, каким должен быть жидкостной ракетный двигатель, какое горючее лучше и какую жидкость взять окислителем вместо воздуха.

Жидкостный ракетный двигатель я собирал два года. Камера сгорания была маленькая, меньше чайного стакана: весь двигатель спокойно умещался на подоконнике. Я собирал двигатель дома, иногда мне помогал Яшка. Запустить двигатель я не решался: знал, что в самом лучшем случае он выдержит несколько секунд, не больше. Много мороки было с окислителем - перекисью водорода. В аптеках продавали трехпроцентный раствор перекиси, для двигателя этот раствор не годился. Ревмира достала в парикмахерской пергидроль - тридцатипроцентный раствор перекиси, но и этого было мало. Впрочем, пергидроль пригодился для дыхательного прибора. Он легко разлагался, выделяя кислород. И я построил подводный дыхательный прибор, работающий на перекиси. Я не придавал этому прибору особого значения, но именно на него я получил свое первое авторское свидетельство. Было это в десятом классе...

В феврале сорок четвертого я ушел в армию. За два дня до отъезда удалось раздобыть немного концентрированной перекиси, я решил показать Ревмире, как работает жидкостная ракетная установка. Вечером объявили воздушную тревогу, соседи спустились в убежище, а мы с Ревмирой вытащили установку в опустевший коридор. Двигатель был надежно прикреплен к стенду, массивной металлической доске. Мне вспомнилась кабина "Черепахи"; на этот раз не было никаких приборов. Пусковой кран я дернул шпагатом издали. Перекись, попав в камеру сгорания, сама воспламенила горючее, спирт. И в унылый коридор старой коммунальной квартиры вдруг ворвался голос будущего, голос ракетной эры - слитный, мощный, яростный рев ракетного двигателя. За две-три секунды камера раскалилась докрасна. Рев резко оборвался, над стендом взметнулось синее пламя, горел спирт. Мы с трудом сбили огонь, от установки остался обгоревший, оплавленный металл... И все-таки она сработала, эта установка! Наверное, это самое главное. Мы ищем, строим, сомневаемся, радуемся, надеемся, и в конце концов что-то удается, что-то получается, и мы можем сказать: а все-таки вертится, смотрите, все-таки вертится, движется, работает!

 (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткину "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).