Генрих Саулович Альтшуллер родился 15 октября 1926 года в г. Ташкенте. Родители журналисты Саул Ефимович Альтшуллер и Ревекка Юльевна Альтшуллер. По собственным воспоминаниям Генриха Сауловича, его родители познакомились в Азербайджанском телеграфном агентстве, между ними возник роман, но, поскольку отец уже был женат, религиозные традиции препятствовали его новому браку, из-за чего молодым людям пришлось сбежать в Ташкент.
"Отец из Одессы, моряк. Окончил Одесское мореходное училище. Механик. После этого он сделал совершенно непонятную для меня вещь - стал писать книги. Среди наших книг были и книги, которые он написал. Например, справочник по Азербайджану за 1926 год, история Азербайджана, география Азербайджана... И учебники русского языка, литературы. Перед войной (первой мировой) поощрялись экстернат, заочничество. Книги отца были чем-то вроде самоучителей. Особенно интересной показалась мне русская литература - много о войнах... В 42-м году, уже курсантом военно-морской спецшколы, я не знал забот с сочинениями по литературе: всегда находилась тема для списывания..." (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
В 1931 году супруги вернулись в Баку (Азербайджанская ССР), где состоялось примирение с родственниками Ревекки Юльевны. Альтшуллеры снимали две комнаты у хозяйки квартиры на улице Кецховели, 113. В этом дворе Генрих сформировался как личность: его окружали ребята постарше, в которых был силён дух состязательности и они постоянно соревновались то в шахматах, то в велоспорте, то рисовании, то в освоении новых знаний. Тогда Генрих сделал своё первое рацпредложение — передвижной туалет для проведения массовых праздников.
"У нас не было квартиры в Баку, а книг было очень много. Когда отец драпал из Баку, он прихватил какие-то наиболее интересные книги. В Ташкенте библиотека пополнялась. Сдавали квартиры в те времена неохотно... Мы переезжали с квартиры на квартиру, таскали с собой книги. Книги я очень хорошо помню. Отец и мать много разъезжали. С каждым годом все больше и больше. Совсем одного меня не оставляли. Мы же снимали квартиру, точнее две комнаты в квартире со множеством проходных комнат. Их было 4 или 5, проходных, вытянутых в одну линию. В одном месте было ответвление, там находилась комната старушки хозяйки, с лампадками, с иконами... А остальное сдавалось. Когда родители уезжали, за мной присматривала хозяйка, Елизавета Николаевна, вдова чиновника. У нее остались книги от мужа. Время от времени мы вели с ней научные дискуссии - зачем распяли Христа и виноват ли я, лично, в том, что Христа распяли. Я думаю, что мне крупно повезло, что я вырос в этом дворе, на улице Кецховели, 113. Снимали квартиру там до 1939 года". (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
"...С моря все началось. К морю добавились Жюль Верн, соревновательная среда, девочка по имени Ревмира... Постепенно образовалась гремучая смесь. Мне казалось, что это нормальная жизнь, я не подозревал, что идет формирование характера взрывного типа. Нет, не просто взрывного, а настырно-затяжно-взрывного типа. (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
Где-то в 1933 году меня отдали в школу. На четвертый день мне велели привести родителей. Я страшно боялся. Провинность состояла в том, что я не слишком усердно рисовал палочки. Пришла мать, ей сказали, что я знаю азбуку. Она ответила, что я книжки читаю. Это была святая правда, я уже читал книжки и довольно бегло писал. В первом классе мне делать было нечего. Порядки в школе были демократические. Матери объявили, что если она не возражает, меня переведут во второй класс. Она согласилась. Третьего класса она испугалась. В общем, родители посовещались и меня перевели во второй класс. С этой командой я проучился до седьмого класса. Здесь опять действовал принцип соревновательности среды. В этом классе все были старше меня, все были очень способные. А верхушка класса была, что называется, вундеркинды.
Ильюшке Тальянскому на день рождения подарили "80 000 километров под водой" в прекрасном подарочном издании. Он не читал и другим не давал читать, пока я не соблазнил его каким-то радиохламом. Я собирал по всему двору какие-то провода, изоляторы... Полный шкаф набрал. Когда я ему все это принес, он пошипел, пошипел и сказал: "Книгу даю на два дня". Я прочитал "80 000" и понял, что жить на белом свете надо, как жил капитан Немо. Немо стал идеалом, эталоном. Поскольку я начал это все перекладывать на практические рельсы, то определилась и судьба: надо закончить школу, стать морским инженером и строить подводные лодки. (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
В 1941 г. в кружке Бакинского дома пионеров сконструировал катер с ракентным двигателем. "Кружки были фантастически оформлены, например: морской кружок - в виде рубки корабля. Оборудование было шикарнейшее! В общем, великолепно все... Поступить туда было очень трудно. Собеседование... По тем временам необычная вещь... Я попал в военно-морской кружок. И еще один человек оказал на меня большое влияние. Это капитан дальнего плавания руководитель кружка Николай Андреевич. Как всякий старый моряк, он умел и любил рассказывать. О путешествиях, о поездках, о приключениях на море... Я не знаю, насколько он рассказывал "от себя", а насколько из литературы, это неважно. Важно то, что рассказывал он превосходно, а слушателей у него не было, кроме меня... А летом произошла такая история. Кто-то прибежал к нам в класс и сказал, что открывается новый кружок во Дворце пионеров. Нефтехимический! "Если сейчас мы все побежим, то можно успеть". Все засуетились, я тоже почувствовал непреодолимую силу притяжения к нефтехимии и сразу примкнул к "беглецам". Побежала девочка, к которой я был неравнодушен. Я побежал за девочкой. И девочка завела в химический кружок, - который был не нужен ей и не нужен мне. Вышки, нефть, нефтеперерабатывающие заводы - все это было жуткой прозой по сравнению, скажем, с подводной лодкой У-21. Ну, в общем, я оказался в химическом кружке. По уставу Дворца пионеров не разрешалось быть в двух кружках, и мне предстояло увольнение... Если бы поймали... Но расписание позволяло два раза в неделю быть в одном кружке и два раза - в другом кружке. Нам объявили, что будет Всесоюзная олимпиада детского технического творчества и нужно делать модели. В морском кружке нам сказали, что будем делать модели кораблей, в химическом кружке - модели нефтеперерабатывающих установок. ...У меня возникла мысль: продолжить дело Валье. Построить катер с ракетным двигателем. Ракетным химическим двигателем. Это одновременно будет и результат работы химического кружка. Я смогу узаконить свое двойственное положение. Первый опыт мы провели в коридоре Дворца пионеров. Там стоял большой аквариум. Мы опустили в него нашу бандуру. Подключили батарею, еще одну и еще одну... При установке четвертой батареи все хозяйство затонуло... Весело так забулькало и потонуло... На сей раз мы думали долго. Мы обсуждали это между уроками. А чаще (чего греха таить) - вместо уроков. И кое-что придумали... Во-первых, кислород можно получить из воздуха, зачем нам перекись водорода? Целый блок отпадал... Во-вторых, зачем водород из цинка с кислотой? Это медленно, кислота опасна... Лучше взять карбид кальция и воду, за бортом сколько угодно воды... И начал вырисовываться небывалый двигатель. Бак с карбидом, забортная вода. Карбид взаимодействует с водой, выделяется горючий газ - ацетилен. Выделяющийся газ поступает в камеру сгорания и - бах! - рекорд скорости наш... Так, во всяком случае, нам тогда казалось. Внешне катер был достаточно красив: обтекаемый корпус, лаковая окраска, солидная приборная доска (правда, только с одним работающим прибором - манометром). Мы ее сперли в авиационном кружке. Вообще метод "блочного комплектования" широко применялся. И временами нашим шефам крепко доставалось за этот метод. Во дворе стоял мотоцикл. Зачем он там ржавел, кому принадлежал - непонятно. Он был прикрыт неописуемой красоты пластмассовым обтекателем. Обтекатель идеально подходил для катера... Мы собирались развить скорость порядка 400-500 км/час. Мировой рекорд был 600 км/час. Какой смысл строить катер, если он не побьет мирового рекорда?! Мы обсуждали, как назвать катер. Варианты были идиотские, нечто типа "Молния" или "Гром и Молния" и так далее... Но морской шеф сказал: если хотите, чтобы корабль быстрее двигался, его, наоборот, надо назвать "Черепахой" или "Улиткой". Устройство было очень простое. Кресло водителя, за креслом сразу же шесть баков, шесть резервуаров, набитых карбидом. Каждый резервуар имел отдельный выход наружу. Трубка, загнута вперед по движению. Это мы переняли у американского изобретения (способ заправки водой скоростных поездов на ходу без остановки). В книгах Перельмана описано это изобретение. Вообще "Занимательную физику" и другие книги Перельмана мы использовали широко. Эти книги были одним из основных руководств при проектировании нашего корабля. Для корабля, спроектированного по книгам Перельмана о занимательной науке, наш катер совсем неплохо выглядел. Внешний вид он имел настолько привлекательный, что к нему начали проявлять нездоровый интерес разные личности. Нам приходилось каждый раз после работы перед закрытием Дворца пионеров тащить катер со двора по узкой винтовой лестнице на пятый этаж, где был химический кружок.. Каждый день возникало множество вопросов. Мы хватались за первое пришедшее на ум решение. Я не знал тогда, что такое техническое противоречие. Не знал, что появление технических противоречий - закономерность. Нельзя рассчитывать, что они вдруг исчезнут сами по себе. ... Ну, потом в один прекрасный день мы погрузили катер на грузовик и поехали - через весь город - в парк Низами. Бассейн имел двести метров в длину, 70-80 в ширину - это, конечно, не океан. Но для первого испытания катера вполне достаточно... Главная наша забота была - как бы на большой скорости не врезаться в противоположный берег. Сочувствующих и болельщиков было много. Спустили на воду катер. В первый рейс отправились вдвоем: Яшка устроился у меня на коленях и гордо крутил руль. Он был очкариком, вариант для испытания катера не самый лучший, но зато мы оба были довольны. Я сидел в кресле и, в общем-то, ничего не видел. Наощупь дотягивался до кранов, по которым вода поступала в баки. Волнующий момент спуска: катер сразу не утонул! А он вполне мог сесть глубже, чем дюза, вода попала бы в дюзу. Но Бог миловал: "Черепаха" не утонула. Для корабля, построенного по "Занимательной физике" Перельмана, это не так мало. Ну вот, уселись мы... Нам было указано, чтобы давление ацетилена держали не выше четырех атмосфер. Где-то в районе четырех атмосфер мы включили зажигание. НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛ0! Была долгая пауза с нарастающей растерянностью экипажа. А потом ахнуло. Я зажмурился. Наверное, Яшка тоже зажмурился. Зажмуривание не входило в планы первого опробования катера. Редкие взрывы и тишина между ними... Это были неофициальные испытания. На следующий день предстояла приемка комиссией. Надо было сберечь машину, хотя бы на сутки. Об этом нам не раз говорили наставники. Мы описали круг, благополучно вернулись к месту старта, а потом часа два барабанные перепонки отходили. Грохот был отчаянный. Утром на двух автобусах приехала комиссия в сопровождении ребят из разных кружков. Чудесное было утро - свежее, без надоевшей жары, и члены комиссии восторженно ахали, разглядывая деревья, траву, пруд и ярко-красную "Черепаху". Я предстал перед комиссией в новеньком комбинезоне и авиационном шлеме (Николай Андреевич раздобыл у планеристов). Дальше я действовал почти автоматически. Быстро открыл все краны, послышалось шипение, стрелка манометра резво побежала вправо. Я посмотрел, куда направлен нос "Черепахи", все было в порядке, Яшка успел развернуть катер кормой к берегу. Стрелка проскочила цифру 3. Теперь надо было смотреть в оба глаза за этой стрелкой, потому что баки могли не выдержать такого давления; я хорошо знал, какие они ненадежные, наши баки. Когда стрелка коснулась пятерки, я рванул пусковой кран и почти одновременно включил зажигание. Мгновенно раздался высокий звенящий звук, словно рядом разбили стекла, - и тут же громыхнул взрыв. Он отличался от вчерашнего взрыва, как трубный рев дюжины взрослых слонов отличается от крика одного маленького слоненка. Потом я долго расспрашивал очевидцев. Говорили разное. Легенды возникают поразительно быстро, а в них все страшно преувеличенно. Так вот, согласно легенде, комиссию словно ветром сдуло. Никто не устоял на ногах. Подобная же участь постигла зрителей, которые пробрались поближе. Остальные, как принято говорить, отделались легким испугом. Оглушительный старт "Черепахи" продемонстрировал комиссии разницу между веслами и ракетой и, как позже сказал Яшка, ссылаясь на Маяковского, сделал это "весомо, грубо, зримо". А я, открыв глаза, увидел, что "Черепаха" двигалась, но, действительно, с черепашьей скоростью. Каждый взрыв, а они раздавались через три-четыре секунды, заставлял меня закрывать глаза. Я чувствовал, как выгибается корпус "Черепахи", и ждал, что камера сгорания вот-вот сорвется. Оглушительные, пушечной силы, взрывы - это победа: мотор работал и еще как громко работал! Но "Черепаха", содрогаясь и сотрясаясь от взрывов, шла со скоростью пешехода, не больше. И это было страшное поражение... Меня раздирали противоречивые чувства, а подумать, собраться с мыслями я не мог: попробуй мыслить, если за спиной раздается такая канонада! Логично мыслить я начал, когда "Черепаха" подошла к середине пруда. Я разглядел стрелку манометра, увидел, что она дрожит около цифры 4, и подумал: раз "Черепаха" не развалилась - еще не развалилась! - и мотор держится, надо поддать давление ацетилена до семи или восьми атмосфер. Выключил зажигание, перекрыл пусковой кран. Наступила тишина, престо невероятная тишина, я никогда не слышал такой тишины. Не знаю, шипел ли карбид в баках, но стрелка двигалась вправо, давление увеличивалось, и я стал вертеть руль. "Черепаха" медленно разворачивалась. И вот тут произошла катастрофа. Послышался странный звук - словно с треском разорвался кусок материи, - и кабина сразу заполнилась едким запахом карбида. Лопнул бак, первый слева, он разошелся по шву, стальная стенка как бритвой пропорола фанерную обшивку. Внутрь катера хлынула вода. Я посмотрел на стрелку, она дрожала у цифры 7: включить бы сейчас двигатель!.. Но "Черепаха" кренилась на борт, в кабине было невозможно дышать. Я отбросил плексигласовый верх и полез за борт... Все-таки "Черепаха" была хорошим кораблем: тонула она не спеша, солидно. Я плавал вокруг нее, пока она не скрылась под водой. Потом я направился к берегу. Очень не хотелось туда плыть, но что оставалось делать... То, что происходило в следующие полчаса, трудно поддается описанию. Разъяренные члены комиссии тянули меня в разные стороны, пересчитывали мои руки и ноги, что-то спрашивали, а я ничего не слышал и отвечал невпопад. На Николая Андреевича и Халыга Кадыровича рушился град упреков и обвинений. Комиссию нисколько не беспокоило, что "Черепаха" не побила мировой рекорд. Похоже, комиссия ничего не заметила, кроме первого взрыва. Председательница возмущенно повторяла: "Кто разрешил посадить ребенка на эту бочку с порохом?" Через час мы давали объяснения директору Дворца пионеров. Собственно, за всех нас объяснялся Николай Андреевич. Мне не удалось сказать ни слова, хотя еще в автобусе, слегка изменив знаменитое изречение Галилея, я приготовил отличную фразу: "А все-таки она двигалась!" Объяснения шли на высоких тонах. У директора был внушительный голос, директор натренировался в драмкружке. А Николай Андреевич мог, если надо, перекричать рев шторма. Мы сидели в коридоре, ожидая решения. И начальство проявило мудрость, которая поразила меня своей неожиданностью и непостижимостью. Был издан приказ а двух пунктах:
1. Конструкторов "Черепахи", руководителя и актив химического кружка премировать туристскими путевками.
2. Лицам, указанным в пункте первом, отбыть в турпоход согласно путевкам.
Позже я понял, насколько мудро и логично было это решение. Нас премировали, следовательно, нам не обидно. Нас отправляли в турпоход, следовательно, дальнейшие эксперименты пресекались, комиссии тоже не обидно. К тому же решалась проблема, вторую неделю терзавшая директора: горели турпутевки, предусматривающие пеший поход, от этих путевок наотрез отказывались руководительницы хоровых и тому подобных кружков. Путевки и билеты нам вручили тут же. Мы посмотрели и ахнули - поезд уходил завтра утром. Надо было бежать домой, объяснять все родителям и собирать вещи... В походе у нас было достаточно времени, чтобы подумать, что же собственно произошло. Сначала мы на все лады обсуждали, как поднять "Черепаху". И только потом поняли, что нужен новый двигатель. В камеру сгорания "Черепахи" топливо поступало в газообразном виде, газ весит мало, а объема занимает много. Поэтому каждый раз в камере оказывалось всего несколько граммов горючей смеси. Мы не сообразили, что горючее надо подавать в жидком виде - в этом была наша ошибка. По вечерам мы сидели у костра и спорили, каким должен быть жидкостной ракетный двигатель, какое горючее лучше и какую жидкость взять окислителем вместо воздуха. Жидкостный ракетный двигатель я собирал два года. Камера сгорания была маленькая, меньше чайного стакана: весь двигатель спокойно умещался на подоконнике. Я собирал двигатель дома, иногда мне помогал Яшка. Запустить двигатель я не решался: знал, что в самом лучшем случае он выдержит несколько секунд, не больше. Много мороки было с окислителем - перекисью водорода. В аптеках продавали трехпроцентный раствор перекиси, для двигателя этот раствор не годился. Ревмира достала в парикмахерской пергидроль - тридцатипроцентный раствор перекиси, но и этого было мало. Впрочем, пергидроль пригодился для дыхательного прибора. Он легко разлагался, выделяя кислород. И я построил подводный дыхательный прибор, работающий на перекиси. Я не придавал этому прибору особого значения, но именно на него я получил свое первое авторское свидетельство. Было это в десятом классе..." (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
В восьмом классе (1941-1942 г.г.) учился в военно-морской спецшколе. "Военно-морская спецшкола - это автоматически военно-морское училище. То, что я хотел. Надо же становиться профессионалом. Я был жутко доволен. Из приёма мне запомнился один эпизод. Требовали биографию. Ну, какая биография у семиклассника... Я написал о безоблачном счастливом детстве. Кто-то из комиссии спросил, как понимать "безоблачное детство"? Я понял потом, они хотели проверить, я сам написал или кто-то мне подсунул стереотип. Но, так сказать, родная литература, в которой я неплохо разбирался. Язык был подвешен. И я поступил без всяких неприятностей. Преподаватели великолепные, занятия интересные: строевая подготовка, военно-морская подготовка, военная подготовка. После восьмого класса мы отправились в лагеря, которые находились на территории высшего военно-морского училища, и началась война. В восьмом классе я мирно учился, не помню каких-либо существенных приключений. А вот в девятом классе у меня снова начались приключения. Я делал дыхательный прибор: индивидуальный подводный дыхательный прибор на перекиси водорода. Было масса шумов, взрывов локальных, не очень страшных. Соседи зря кричали. Все время я чем-то занимался. Мать спокойно отнеслась к этому делу, она начала привыкать, что все мои начинания кончаются либо взрывами, либо еще чем-то, но потом все приходило в норму. Отец все время болел, в разных больницах лежал. Мать моталась к нему. У него было больное сердце, требовалась операция. Кто будет тебе во время войны не по поводу ранения делать операции? К концу сорок второго отец умер. Он начал писать биографию уже в больнице. Я потом пытался достать ее, когда он уже умер, но она куда-то делась. Он довольно много написал, интересные были главы.
В девятом классе я сделал многое, не все помню. Сделал, например, пистолет- огнемет. Жизнь заставила. Ребят отлупили местные ребята, и я решил, что чем-то надо защищаться. Сначала я проектировал пистолет-ракетомет, но это было долго и сложно. Построил пистолет-огнемет. Чистый спирт в шприце и гидрит на кончике шприца, происходит простая реакция, и воспламеняется. Но была грубая ручка, чтобы держать удобно и направлять. Потренировались у Яшки. Буря во дворе. К бельевой веревке на шпагате привязали куски ваты и тренировались. Зрелище было, конечно, страшное: вырывается из иглы сноп огня с шуршанием, летит и зажигает вату. Пошли вечером на танцплощадку с ребятами из спецшколы. Отыграл оркестр, было еще рано - половина десятого. Потух свет, в темноте начали тени подбираться. Страшно было, боялись, что в кармане загорится. Проверить я не мог, потому что все обратили бы внимание. А тут внезапность - тоже фактор. Ну вот, лунная ночь, тени идут. Я уже начал бояться не того, что не зажжется, этот страх уже куда-то исчез, я начал бояться, что я попаду в человека. Все-таки несоизмеримо: одно дело морду побить, а... Я тщательно нацелился между двумя людьми и нажал. Сноп огня оторвался. Я видимо всадил за один раз весь заряд, прошелестела такая большая бандура - и человеческий крик. Я с ужасом подумал, что попал в человека, не дай бог в глаза. Но они просто испугались. Когда мы пришли в себя, их уже не было, они убежали. Страшная, конечно, ночь, нужно было найти более гуманный способ, но один заряд разогнал всю их братию, нас было четверо, а их человек 7-8. И они были не с пустыми руками. Так что - вот такие были дела.
Я понял, например, что невозможно построить "Наутилус": нет денег, нет острова, эпоха не та. Масса мелких затруднений. Но можно построить скафандр, по крайней мере, для подводных прогулок, и я упорно строил скафандр. Независимая линия шла. Первый скафандр имел вид подводного колокола: из фанерки, замазки и стекла. Одевался на голову, крепился грузами, чтобы не всплывать, и стеклышко. Я пытался в ванне его испытывать. Так что это отдельная линия. Создавался идеальный облик скафандра для меня - идеального дыхательного прибора, причем весьма простого, сделанного из стекляшек преимущественно, жести с пайкой, ну не более. Я один занимался, сначала один, а потом ко мне присоединился на стадии испытания в десятом классе Шапиро. В десятом классе нас чуть не посадили. Мы пошли на бульвар испытывать, в самый конец бульвара, где теперь новый пирс стоит, в этом районе примерно. Там раньше был пустырь. Вода была абсолютно чистая. Мы, например, не понимали только одно: что там довольно-таки близко расположена зенитная батарея. Патруль или просто часовые нас заметили, как мы там лазили по воде и разговаривали довольно громко. Нас захомутали и как шпионов вначале выловили из-под воды. Держали до утра и допрашивали нас разные чины, передавая один другому. У нас с собой были жестяный дыхательный прибор, баллон, вернее, большая бутыль с перекисью водорода. И вот, собственно, все. В приборе еще была коробка, набитая СаОН. Да, типа маски. Была обыкновенная маска, только с двумя отводами. В них круговая схема дыхания: вдох – 3-4% кислорода употребляет организм, выдох - разряжается дыхательный центр. А углекислота, независимо от того, есть ли запас кислорода в легких или нет, идет в патрон, где поглощается. Дыхательный мешок пополняется запасом кислорода и снова: круть, круть, круть. Это был резиновый мешок, к которому присоединялись два устройства: одно для поглощения углекислоты, другое - для выделения новой порции кислорода. Предельно простая установка. Были неприятности. Во-первых, возникала высокая температура, большое выделение тепла. И надо было следить за тем, чтобы не нагрелся сосуд с запасом перекиси водорода, - иначе рванет. Всё металлическое, тепло хорошо передавалось. А не металлическое - ненадежно. Забот хватало". (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).
9 ноября 1943 г., учась в 10-м классе, вместе с Рафаэлем Шапиро (многолетним соавтором и одним из основателей ТРИЗ) и Ильёй Тальянским подал заявку на свое первое изобретение «Дыхательный аппарат с химическим патроном», которое было немедленно засекречено. Авторское свидетельство на него было получено только в 1947 году.
С отличием окончил среднюю школу. Поступил в Азербайджанский индустриальный институт. С первого курса нефтемеханического факультета в феврале 1944 года добровольно пошёл в Красную Армию.
" Итак в феврале 1944 года я оказался в запасном стрелковом полку. Ничего интересного там не произошло. А в мае 1944 года я уже был в авиационном училище. Руставская авиационная школа пилотов. 30-35 км по железной дороге в сторону Баку от Тбилиси. В том месте, где сейчас гигантский металлургический завод, тогда там был пустырь. С мая 1944 года по конец 1945 года я пробыл в авиационном училище. Здесь мне жилось хорошо, за исключением того, что у меня была мечта скорее пройти это училище - и на фронт. А первый факт, с которым я столкнулся, что это училище организовано на базе Одесского аэроклуба. И в нем учились все, кто был в Одесском аэроклубе и летали еще до 1941 года - до войны. Училище эвакуировали сначала в Ростов, потом на Северный Кавказ, потом вот в Рустави, и подготовка шла без спешки. Вообще странно, конечно, было. С одной стороны, не вылетели еще те, которые были уже почти готовыми летчиками до войны. А с другой стороны, вот наш набор, например, состоял из людей с образованием 7-8 классов. Собственно, это определило мою функцию в училище. Меня сделали преподавателем математики.
Я начал придумывать дело для души, попытался проектировать на самом общем уровне максимально легкий индивидуальный самолет. Это очень интересная задача, до сих пор нерешенная. Ну, сейчас она решена на дельтапланах - дельтаплан с мотором. Но дельтаплан, - это уже ответ на задачу в какой-то мере. А исходная задача - прототип самолета на одного человека, который весил бы 30-40 кг. Мог бы взлетать, мог бы садиться, что даже дельтапланы не умеют делать без подходящих условий: ветра, рельефа... (из интервью Г.С. Альтшуллера И.М. Верткина "ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА 1-Ч-502, РАССКАЗАННАЯ ИГОРЮ ВЕРТКИНУ". Журнал ТРИЗ, юбилейный выпуск, 1996).