Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net
Все книги автора
Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Хол Клемент
ЭКСПЕДИЦИЯ «ТЯГОТЕНИЕ»
Mission of Gravity 

1. Зимняя буря

Ветер налетел на залив, словно был живым существом. Он взбаламутил поверхность так старательно, что трудно было сказать, где кончается жидкость, а где начинается газ; он стремился поднять волны, которые могли бы захлестнуть «Бри», словно щепку, но те не успевали взмыть вверх хотя бы на фут, как он тут же распылял их на мельчайшие брызги.
Одни лишь брызги долетали до Барленнана, распластавшегося на кормовом плоту. Корабль давно уже был в безопасности на берегу. Его вытащили сразу же, едва Барленнан решил, что они будут здесь зимовать; и все же месклинит не мог подавить в себе некоторого беспокойства. Эти волны были намного выше тех, которые встречались ему в океане, и его не слишком подбадривала мысль, что малая сила тяжести, позволявшая волнам вздыматься на такую высоту, не даст им и причинить сколько-нибудь существенного вреда кораблю, даже если они до него докатятся.
Барленнан не был особенно суеверным, но ведь никто не знает, что может случиться в такой близости к Краю Света. Даже его команда, которой уж никак не приходилось жаловаться на избыток воображения, время от времени проявляла признаки беспокойства. «Не будет нам здесь удачи, — ворчали они. — Тот, кто обитает за Краем и насылает устрашающие зимние штормы, прорывавшиеся в этот мир на тысячи миль, может разозлиться, что его потревожили». При каждом несчастном случае ворчание возобновлялось, а несчастные случаи были нередки. Никто не застрахован от оплошности, если он весит всего два фунта с четвертью вместо пятисот пятидесяти, к которым привык за всю свою жизнь; командиру этот факт представлялся очевидным, но чтобы усвоить это, по-видимому, необходимо было какое-то образование или хотя бы привычка к логическому мышлению.
Уж кому-кому, а Дондрагмеру во всяком случае следовало бы соображать… Длинное тело Барленнана напряглось, и он чуть было не выкрикнул приказ прежде, чем по-настоящему понял, что происходит на третьем плоту. Видимо, помощник решил, что сейчас как раз подходящий момент проверить опоры одной из мачт, и, воспользовавшись почти полным отсутствием веса, поднялся над палубой, вытянувшись почти на всю длину. Зрелище было совершенно фантастическим — он поднимался все выше, неуверенно балансируя на шести задних ногах, хотя большинство команды «Бри» более или менее привыкло к подобным трюкам; но Барленнана поразило не это. При весе в два фунта нужно за что-нибудь держаться, иначе тебя сдует первым же порывом ветра; а как можно за что-нибудь держаться шестью задними ногами? Когда налетел этот шторм… но приказ уже нельзя было расслышать, даже если бы командир заорал во всю мочь. Барленнан пополз было через первую буферную щель, отделявшую его от места действия, когда увидел, что помощник привязал себя к палубе леерами и был почти так же надежно принайтован к палубе, как мачта, с которой он возился.
Барленнан расслабился. Он знал, почему Дон так поступает — помощник бросал вызов тому, кто гонит на них эту самую бурю, и он сознательно стремился внушить подобное отношение всей команде. «Молодчина», — подумал Барленнан и снова взглянул на залив.
Теперь бы никто не мог точно указать, где проходит береговая лилия. Уже в сотне ярдов от «Бри» невозможно было ничего разглядеть из-за сплошного вихря белых брызг и белесого песка; даже и сам корабль становилось все труднее рассмотреть, ибо стремительно несущиеся капли метана, словно пули, все чаще ударялись в глазные капсулы командира и размазывались по их поверхности. Правда, палуба под множеством его ног была еще прочна, как скала; хоть судно и было теперь легким, отдаться на волю ветра оно, по-видимому, не собиралось. «Да и с какой стати?» — мрачно подумал командир, вспомнив о множестве канатов, привязанных к глубоко забитым якорям и к низким деревьям, которые усеивали берег. Действительно, с какой стати?.. Но это был бы не первый корабль, дерзнувший отправиться к самому Краю и пропавший без вести. Возможно, подозрения команды по отношению к Летчику в какой-то степени оправданы. В конце концов, именно это странное существо убедило его перезимовать здесь, не пообещав при этом никакой защиты ни кораблю, ни экипажу. Но если Летчик хотел их уничтожить, он мог бы сделать это гораздо проще и вернее, не тратя время на уговоры. Если бы это громадное устройство, в котором он передвигается, повисло над «Бри», то даже здесь, где вес значит столь мало, было бы не о чем говорить. Барленнан заставил себя думать о другом: он в полной мере разделял обычный для месклинита ужас перед перспективой очутиться, хотя бы ненадолго, под чем-нибудь действительно твердым.
Команда давно уже укрылась под палубными брезентами — даже помощник прекратил работу, так как буря разыгралась по-настоящему. Все были на месте: Барленнан пересчитал бугры под защитной тканью, еще когда ему был виден весь корабль. Никто не отлучился на охоту, поскольку моряки знали о надвигающейся буре и без предупреждения Летчика. За последние десять дней ни один из них не удалялся от корабля более чем на пять миль, а пять миль — не расстояние при здешнем весе.
Конечно, запасов продовольствия у них хватало. Барленнан и сам не был дураком и сделал все возможное, чтобы не набрать в команду дураков. Тем не менее свежая пища не помешала бы. «Интересно, долго ли этот шторм продержит нас в заключении», — подумал он. На этот счет приметы не сказали ничего, хотя они достаточно красноречиво предупредили о приближении ненастья. Возможно, Летчик это знает. Ну что ж, на корабле делать больше нечего, и он может со спокойной совестью потолковать с этим странным существом. При взгляде на устройство, которое дал ему Летчик, Барленнана до сих пор охватывал легкий трепет недоверия, и он не уставал вновь и вновь убеждать себя в его мощи.
Оно лежало рядом с ним на кормовом плоту под небольшим отдельным брезентом. Это был параллелепипед трех дюймов в длину и около полутора в ширину и высоту. Прозрачный кружок на гладкой поверхности одного торца напоминал глаз; по-видимому, он и играл роль глаза. Кроме того, там была еще одна особенность — маленькое круглое отверстие в одной из больших граней. Предмет лежал этой гранью вверх, и торец с «глазом» выступал из-под брезента. Брезент же был открыт, конечно, в подветренную сторону, и материя плотно облегала плоскую верхнюю поверхность машины.
Барленнан просунул руку под брезент, пошарил, пока не нашел отверстие, и сунул в него клешню. Внутри не было ни кнопки, ни переключателя, но это его не смущало: кнопки и переключатели были ему так же незнакомы, как тепловые, световые и электрические реле. Он знал по опыту, что если вложить в отверстие что-нибудь непрозрачное, то это каким-то образом сразу станет известно Летчику, и он знал, что нет никакого смысла гадать, почему это происходит. Все равно что учить навигационному искусству десятидневного младенца, с грустью думал он иногда. Утешительно было считать, что сообразительности бы, наверное, ему хватило, но явно не хватало нескольких лет опыта обращения с подобными предметами.
— Чарлз Лэкленд слушает, — отрывисто заговорил аппарат, прервав ход его мыслей. — Это ты, Барл?
— Это Барленнан, Чарлз. — Командир говорил на языке Летчика; языком этим он владел теперь достаточно свободно.
— Рад тебя слышать. Ну как, правы мы были насчет этого ветерка?
— Он начался в предсказанное тобой время. Погоди… Да, вот и снег пошел. Я не заметил сначала. Правда, пока я не вижу пыли.
— Будет и пыль. Вулкан выбросил в атмосферу десяток кубических миль пыли, и ее разносит вот уже несколько дней.
На это Барленнан не сказал ничего. Вулкан, о котором шла речь, до сих пор оставался предметом спора между ними, ибо расположен был в той части Месклина, которая, согласно географическим представлениям Барленнана, попросту не существовала.
— Что мне действительно хотелось бы знать, Чарлз, так это сколько времени еще будет продолжаться нынешний ураган. Как я понимаю, твои собратья могут наблюдать его сверху, и им, наверное, известна его протяженность.
— Что, вам уже худо? Зима еще только началась… Вам придется пробыть здесь несколько тысяч дней, прежде чем вы сможете покинуть эти места.
— Я понимаю. Продовольствия у нас полным-полно. Но время от времени нам хотелось бы чего-нибудь свежего, и было бы недурно знать заранее, когда мы сможем пойти на охоту.
— Ясно. Боюсь, для этого нужен будет очень точный расчет времени. Я не был здесь прошлой зимой, но знаю, что бури в этих местах и в это время года не прекращаются. Ты был когда-нибудь раньше на экваторе?
— На чем?
— На… Это то самое, что вы называете Краем.
— Нет, никогда я не был так близко от него и не представляю, как можно подобраться к нему еще ближе. Мне кажется, если бы мы заплыли в этот океан еще дальше, мы бы окончательно потеряли вес и улетели бы в пустоту.
— Пусть тебя это не беспокоит, потому что это не так. Если бы вы продолжали плыть дальше, ваш вес снова начал бы увеличиваться. Вы сейчас как раз на экваторе — там, где вес наименьший. Именно поэтому я здесь. Но теперь я понимаю, почему ты отказываешься поверить, что дальше к северу тоже есть и море, и суша. Когда мы говорили об этом раньше, я решил, что мы просто не поняли друг друга. Может, у тебя сейчас найдется время объяснить мне, как вы представляете себе устройство мира? Или, может, у тебя есть карты?
— Конечно. Здесь, на кормовом плоту, у меня есть Чаша. Только сейчас тебе ее не разглядеть, потому что солнце село, а при такой облачности света от Эсстеса слишком мало. Я тебе покажу ее, когда взойдет солнце. Мои плоские карты не годятся, ни на одной из них не показана вся территория, чтобы дать по-настоящему ясную картину.
— Ну что ж, прекрасно. А пока мы дожидаемся восхода, попробуй объяснить мне это на словах.
— Я не уверен, что владею твоим языком в достаточной мере, но попытаюсь… В школе меня учили, что Месклин представляет собой огромную пустую чашу. Большинство населения живет поближе к ее дну, где нормальная сила тяжести. Философы считают, что притяжение зависит от гигантской плоской плиты, на которой стоит Месклин; чем дальше мы отходим к Краю, тем меньше мы весим, потому что удаляемся от поверхности плиты. Никто не знает, на чем стоит сама плита; на этот счет у менее цивилизованных рас существует масса нелепейших верований.
— Мне думается, что, если бы ваши философы были правы, вам приходилось бы всякий раз, когда вы пускаетесь в путь от центра, взбираться вверх по склону, и все ваши океаны стекли бы к самой низкой точке, — заметил Лэкленд. — Ты спрашивал кого-нибудь из философов об этом?
— В молодости я видел картину, объясняющую всю эту механику, — отозвался командир. — Учитель показал нам схему, где было изображено множество линий, которые поднимались от поверхности плиты, изгибались и сходились точно над центром Месклина. Благодаря изгибам они проходили сквозь чашу не наискось, а перпендикулярно к ее поверхности, и учитель говорил, что вес действует вдоль этих линий, а не прямо вниз к плите. Я не все там понял, но на практике все вполне оправдывается. Они утверждают, что эта теория верна, так как расстояния, нанесенные на карту, согласуются с рассчитанными по этой теории. Такое я могу понять; по-моему, доказательство убедительное. Если бы форма мира была иной, все вычисленные расстояния при удалении от исходного пункта, конечно, пошли бы насмарку.
— Ясно. Я вижу, твои философы сильны в геометрии. И я не понимаю, как они не сообразили, что существуют два варианта, при которых вычисленные расстояния могут соответствовать реальным. В конце концов, неужели ты сам не видишь, что поверхность Месклина изгибается вниз? Если бы ваша теория была справедлива, горизонт казался бы выше уровня глаз. Как насчет этого?
— А он и есть выше. Потому-то даже самые примитивные племена знают, что мир имеет форму чаши. Ведь это только здесь, у самого Края, он выглядит по-иному. Надо полагать, какую-то роль в этом играет свет. В конце концов, солнце здесь восходит и заходит даже летом, так что стоит ли удивляться, что и все остальное несколько необычно? Сам подумай, здесь даже кажется, будто этот… горизонт, так ты его называешь?.. ближе с юга и с севера, чем с запада и востока. Если смотреть на запад и восток, корабль виден с более далекого расстояния. Это все свет.
— Гм. Сейчас мне пока что довольно трудно оспаривать твою точку зрения. — Барленнан не настолько хорошо знал язык Летчика, чтобы различить нотку веселья в его голосе. — Я никогда не был на поверхности далеко от… э… Края, и мне никогда не удастся побывать в таких местах. Я и не предполагал, что все обстоит так, как ты описываешь, да и сейчас не могу себе этого представить. Но я надеюсь в этом убедиться, когда ты возьмешь с собой в наше маленькое путешествие мой телепередатчик.
— Я с удовольствием послушаю, в чем же наши философы ошибаются, — вежливо сказал Барленнан. — Конечно, когда ты будешь готов к этому. А пока мне хотелось бы узнать, сумеешь ли ты сказать мне, когда наступит затишье.
— Понадобится несколько минут, чтобы получить информацию с базы на Турее. Давай я снова свяжусь с тобой, когда взойдет солнце. Я передам тебе прогноз погоды, и будет уже достаточно светло, чтоб ты показал мне свою Чашу. Как ты считаешь?
— Превосходно. Я буду ждать.
Барленнан распластался на палубе тут же возле радио. Кругом по-прежнему завывала буря. Метановые дробинки, стучавшие по его бронированной спине, мало беспокоили его — в высоких широтах они были гораздо сильнее. Время от времени ему приходилось смахивать за борт наносы аммиака, которые непрерывно скапливались на плоту, но даже это не было особенно обременительным — пока, во всяком случае. Ближе к середине зимы, через пять или шесть тысяч дней, аммиак будет таять под ярким солнцем, а затем замерзать вновь. Вот тогда главное будет — вовремя освобождать корабль от жидкости перед ее повторным замерзанием, иначе команде Барленнана придется вырубать из смерзшегося песка все две сотни плотов. Все-таки «Бри» — не речное суденышко, а крупный океанский корабль.
Летчику действительно понадобилось всего несколько минут, чтобы получить необходимую информацию, и, когда тучи над заливом высветило восходящее солнце, его голос вновь зазвучал из крошечного аппарата.
— Боюсь, что я был прав, Барл. Просвета нигде не видно. Почти все северное полушарие — правда, это ни о чем не говорит тебе — бурлит испарениями полярной шапки. Я так понимаю, что бури там бушуют всю зиму. А то обстоятельство, что в высокие южные широты они приходят разрозненно, объясняется кориолисовым отклонением, которое они испытывают при прорыве через экватор…
— Чем объясняется?
— Той же самой силой, что отклоняет влево предмет, который ты бросаешь… Правда, я никогда не наблюдал этого в здешних условиях, но на вашей планете такое отклонение должно быть особенно заметно…
— Что такое «бросаешь»?
— Черт возьми, действительно, этого слова у нас еще не было. Ну, вот я видел, как ты подпрыгнул… черт, этого тоже не было! Ну, когда ты приходил сюда, к моему укрытию… Ты помнишь это слово?
— Нет.
— Ладно. «Бросать» — это значит взять какой-нибудь предмет, поднять его и с силой оттолкнуть от себя так, что он некоторое время будет двигаться, прежде чем ударится о грунт.
— У нас в нормальных странах таких вещей не делают. Здесь мы можем позволить многое такое, что там невозможно или опасно. Приведись мне «бросать» что-нибудь дома, оно могло бы запросто упасть на кого-нибудь… возможно, на меня самого.
— Подумать только, ты прав. Это могло бы кончиться плохо. Плохо даже здесь, на экваторе, при трех «g», а ведь на полюсах у вас около семисот «g». Но все-таки, если бы ты нашел такой маленький предмет, который тебе было бы под силу бросить, разве ты не смог бы снова подхватить его или по крайней мере выдержать его удар?
— Мне трудно представить себе такую ситуацию, но, кажется, я знаю ответ на твой вопрос. Не хватит времени. Если что-нибудь роняют… или бросают, то оно падает на грунт прежде, чем его успевают подхватить. Одно дело — поднять и нести, одно дело — ползти, а вот бросать и… прыгать… это уже совершенно другое.
— Понимаю. Вернее, мне кажется, что понимаю. Мы вроде бы априорно предполагаем в вас быстроту реакции, соизмеримую с вашей силой тяжести, но тут, видимо, в нас говорит антропоморфизм. Кажется, до меня дошло.
— То, что я понял из твоих слов, звучит убедительно. Различия между нами очевидны и несомненны; возможно, мы никогда полностью не осознаем, насколько они велики. Но все же у нас достаточно общего, чтобы вести беседы… и я надеюсь прийти к взаимовыгодному соглашению.
— Я убежден, что так и будет. Кстати, для этого тебе придется рассказать мне о тех местах, куда собираешься плыть ты, а я должен буду показать тебе на ваших картах то место, куда хочу направить тебя я. Нельзя ли взглянуть теперь на эту твою Чашу? Света для видеопередатчика уже вполне достаточно.
— Конечно. Чаша встроена в палубу, так что перемещать ее нельзя; мне придется придвинуть к ней машину. Погоди немного.
Цепляясь за крепежные планки на палубе, Барленнан медленно пополз через плот к участку, закрытому небольшим брезентом. Он стянул и убрал брезент, затем вернулся, привязал к аппарату четыре леера, которые закрепил на подходящих планках, и поволок его по палубе. Машина была меньше Барленнана, хотя весила значительно больше его, но командир принял все меры предосторожности, чтобы аппарат не сдуло. Буря продолжалась с прежней силой, так что даже палубу время от времени потряхивало. Придвинув «глаз» аппарата почти вплотную к Чаше, Барленнан подвел под другой его конец планку таким образом, чтобы Летчик мог смотреть сверху вниз. Затем он перебрался к противоположному краю Чаши и начал объяснения.
Лэкленду пришлось признать, что карта, нанесенная на внутреннюю поверхность Чаши, была довольно последовательной и точной. Как он и ожидал, ее кривизна в общем соответствовала кривизне планеты — главной ошибкой здесь было то, что в соответствии с представлениями местных аборигенов их Месклин был вогнутым. Чаша была примерно шести дюймов в диаметре и около дюйма с четвертью глубины в центре. От внешних воздействий ее защищала покрышка из прозрачного материала — видимо, льда, как подумал Лэкленд, — уложенная заподлицо с палубой. Покрышка немного мешала Барленнану показывать на карте те или иные детали, но снять ее было нельзя, иначе аммиачный снег тотчас же забил бы Чашу до краев. Эти наносы скапливались в любых местах, укрытых от ветра. Берег был более или менее свободен от них, но и Лэкленд, и Барленнан представляли себе, что творится по ту сторону гряды холмов, протянувшейся на юге. Барленнан в глубине души радовался, что он моряк. Путешествовать в этих местах по суше в течение ближайших тысяч дней будет делом нешуточным.
— Я старался наносить на свои карты самые последние данные, — произнес командир, устроившись напротив аппарата. — Правда, я не внес никаких изменений в карту Чаши, потому что новые районы, которые мы нанесли на карты по пути сюда, слишком незначительны по протяженности. И вообще я мало что могу показать тебе в деталях, но ведь тебе нужно только общее представление о тех местах, куда я намерен отправиться, как только мы выберемся отсюда. Честно говоря, мне безразлично, куда идти. Я могу продавать и покупать повсюду, а сейчас у меня на борту почти ничего нет, кроме продовольствия. Да и того к концу зимы останется не так уж много; поэтому после нашего давешнего разговора я решил немного поплавать по районам малого веса и сделать запас кое-каких растений, которые южное население ценит за их воздействие на вкус пищи.
— Специи?
— Да. Я и прежде их привозил, и мне они подходят — за один рейс можно получить хорошую прибыль; так всегда бывает с теми товарами, стоимость которых зависит не столько от действительной нужды в них, сколько от того, что они представляют собой редкость.
— Значит, после того как ты возьмешь груз, тебе будет все равно, куда идти, так я понимаю?
— Совершенно верно. Судя по тому, что ты мне рассказывал, твое поручение приведет нас чуть ли не к самому Центру — и это хорошо. Чем дальше на юг, тем выше цены на мой товар; и вряд ли путешествие будет опасней оттого, что оно станет длинней; к тому же ты обещал нам помогать…
— Да-да. Прекрасно… хотя я предпочел бы расплатиться с тобой по-настоящему, чтобы тебе не тратить времени на поиски и сбор этих растений…
— Что поделаешь, нам нужно кормиться. По твоим же словам, твое тело, а значит, и твоя пища состоит совсем из других веществ, чем наша, поэтому твоя еда вряд ли подойдет для нас. А что касается всего прочего, то, честно говоря, какое-нибудь сырье или металл я смог бы раздобыть в любых количествах более простыми путями. Лучше всего было бы заполучить у тебя некоторые из твоих механических приспособлений, но ведь ты говоришь, что их пришлось бы сначала специально переделывать, чтобы приспособить к нашим условиям. Вот и выходит, что лучше нашего соглашения пока ничего придумать нельзя.
— Вот именно. Даже этот радиоприемник сконструирован со специальной целью, да и починить бы его ты не смог… ведь у твоих соплеменников, если я не ошибаюсь, нет необходимых инструментов. Впрочем, об этом мы еще успеем поговорить в пути; наверное, когда мы познакомимся поближе, перед нами откроются другие, более широкие возможности.
— Я в этом уверен, — вежливо ответил Барленнан.
Он, конечно, ничего не сказал о возможностях, на которые рассчитывал сам. Вряд ли это понравилось бы Летчику.

2. Летчик

Прогноз Летчика оправдался: четыре сотни дней прошло, прежде чем буря начала заметно стихать. Пять раз за это время Летчик беседовал с Барленнаном по радио; начинал он всегда с короткого прогноза погоды, а затем на протяжении дня или двух разговаривал на более общие темы. Еще раньше, обучаясь языку этого странного существа и нанося ему персональные визиты в его резиденцию на Холме у залива, Барленнан заметил, что оно ведет жизнь, которая, по всей видимости, подчиняется удивительно правильному ритму; он обнаружил, что можно с большой точностью предсказать, когда Летчик спит и ест, потому что все эти отправления совершались с периодичностью, составляющей около восьмидесяти дней. Барленнан не принадлежал к числу философов, он более или менее разделял распространенное мнение о них, как о далеких от жизни мечтателях, и он просто и без долгих раздумий отнес эти особенности за счет прочих странностей этого жуткого, но несомненно интереснейшего существа. В жизненном опыте месклинита ничто не наводило на мысль о существовании планеты, которая вращается вокруг своей оси в восемьдесят раз медленнее, чем его собственная.
Пятый радиовызов Лэкленда отличался от прежних и был более приятного свойства по нескольким причинам. Прежде всего он состоялся вне расписания; а удовольствие командиру он доставил тем, что содержал, наконец, благоприятный прогноз погоды.
— Барл! — позвал Летчик и, зная, что месклинит все время находится поблизости от аппарата, не дожидаясь ответа, продолжал: — Несколько минут назад меня вызвала база на Турее. На нас движется сравнительно безоблачная зона. Насчет ветра на базе не совсем уверены, но поверхность сквозь этот просвет просматривается, так что видимость должна быть хорошей. Можешь готовить своих охотников; их не сдует, нужно будет только подождать дней двадцать-тридцать после того, как небо очистится. Тогда здесь установится очень хорошая погода и продержится примерно сотню-другую дней. Меня заранее предупредят, когда охотникам нужно будет вернуться на корабль.
— А как мы передадим это предупреждение? Если я отдам им свой аппарат, мы с тобой не сможем говорить о текущих делах, а если не отдам…
— Об этом я позаботился, — прервал его Лэкленд. — Как только станет потише, сразу же приходи ко мне. Я передам тебе еще один аппарат… и вообще лучше, если у тебя их будет несколько. Путешествие, которое ты совершишь для нас, вероятно, будет опасным, да и долгим, уж мне-то это известно. Тридцать с лишним тысяч миль по прямой, как ворон летит, и мы еще понятия не имеем, сколько из них вам прядется проплыть, а сколько — пройти по суше.
Из-за оговорки Лэкленда они отклонились от темы: Барленнан спросил, что такое ворон и что значит летать. Справиться с первым вопросом было легче. Но освоиться с мыслью о живом существе, которое летает само по себе, оказалось для Барленнана еще труднее, чем с мыслью о бросании. И она ужаснула его еще больше. То, что у него на глазах передвигался по воздуху Лэкленд, представлялось ему совершенно противоестественным, и он никак не мог к этому привыкнуть. И в какой-то степени Лэкленд его понимал.
— Вот что я хочу тебе предложить, — сказал он. — Когда небо очистится и станет возможной безопасная посадка, мне пришлют сюда транспортный механизм. Если ты посмотришь, как садится ракета, тебе будет легче свыкнуться с самой идеей полета.
— Может быть, — нерешительно проговорил Барленнан. — Но мне что-то не хочется смотреть, как садится твоя ракета. Я, знаешь ли, однажды уже видел и… Я бы не хотел, чтобы в это время со мной был кто-нибудь из команды.
— Почему? Думаешь, они бы до смерти испугались?
— Нет, — честно ответил месклинит. — Просто я не хочу, чтобы они видели, как испугаюсь я.
— Ты меня удивляешь, командир, — сказал Лэкленд, стараясь говорить в шутливом тоне. — Впрочем, я понимаю твои чувства и заверяю тебя, что ракета над тобой не пройдет. Чтобы этого не случилось, я сам буду направлять пилота по радио, если ты согласишься подождать у стены моего купола.
— Но все-таки она пройдет близко от зенита…
— Довольно далеко, обещаю тебе. И это не только для твоего спокойствия, но и для моей безопасности. Чтобы сесть на эту планету даже здесь, на экваторе, дюзы должны работать на полную мощность. Уверяю тебя, я вовсе не желаю, чтобы струи пламени ударили по моему куполу.
— Хорошо, я приду. Как ты сказал, лучше, если у меня будет несколько радиоаппаратов. А что такое «транспортный механизм»?
— Это машина, которая будет возить меня по суше, как твой корабль плавает по волнам. Ты увидишь ее через несколько дней или даже через несколько часов.
Барленнан не стал спрашивать, что означает это новое слово, поскольку общий смысл последней фразы был понятен и без того.
— Я приду и посмотрю, — пообещал он.

Друзья Летчика на внутренней луне Месклина предсказали погоду точно. Едва командир, припавший к палубе на корме своего корабля, отсчитал десяток солнечных восходов, как небо начало проясняться, а ветер ослабевать. Это были верные признаки приближения «глаза» тайфуна. Теперь на основании собственного опыта он знал, что спокойный период продлится, как и утверждал Летчик, одну-две сотни дней.
Командир привлек внимание экипажа свистом, который разорвал бы Лэкленду барабанные перепонки, будь тот способен слышать звуки такой высоты, и принялся отдавать приказания.
— В поле выйдут два охотничьих отряда одновременно. Один отряд поведет Дондрагмер, другой — Меркус. Каждый возьмет девять матросов по своему выбору. Я останусь на корабле для связи — Летчик собирается передать нам еще несколько говорящих машин. Как только небо очистится окончательно, я отправлюсь за ними к Холму Летчика; машины и другое нужное имущество доставят его друзья сверху, поэтому до моего возвращения всем оставаться у корабля. Через тридцать дней после моего ухода будьте готовы к выступлению.
— А вы не слишком торопитесь, командир? Ведь ветер будет еще очень сильный.
Помощник был хорошим другом, и потому вопрос его не показался Барленнану неуместным, хотя иных командиров подобное замечание насчет их решения привело бы в ярость. Барленнан помахал клешнями, что у месклинитов соответствовало улыбке.
— Ты, конечно, прав. Но я не хочу тратить время зря. К тому же до Холма Летчика всего одна миля.
— И все-таки…
— Более того, он расположен в подветренном направлении. У нас в кладовых много миль канатов; я привяжу два каната к своей сбруе, и двое матросов, например Тербланнен и Харс, под твоим, Дон, надзором будут вытравливать их по мере моего продвижения. Возможно — и даже почти наверняка — меня собьет с ног, но если бы ветер был способен наброситься на меня с такой силой, что лопнула бы добрая морская снасть, наш «Бри» давно бы уже отнесло далеко от моря.
— И все-таки, даже если вас просто собьет… или вдруг поднимет… — Дондрагмера мучило беспокойство, и мысль, которую он высказал вслух, заставила дрогнуть даже командира.
— Падение… да. Но не забывай, здесь мы в двух шагах от Края… на самом Краю, как говорит Летчик, и когда я взглянул на север с вершины его Холма, я ему поверил. Как многие из вас уже поняли исходя из собственного опыта, падение здесь ничего не значит.
— Однако вы сами приказали нам вести себя так, как если бы у нас был нормальный вес, чтобы мы не обрели привычек, которые могут оказаться пагубными по возвращении в обитаемые страны.
— Правильно. Это и не сделается привычкой, поскольку в нормальных странах никакому ветру меня не поднять. Одним словом, будет так, как я сказал. Пусть Тербланнен и Харс проверят канаты… нет, сам проверь. На это потребуется много времени. Вот пока и все. Вахте под брезентами — отдыхать. Вахте на палубе — проверить якоря и крепления.
Дондрагмер, начальник палубной вахты, понял, что разговор окончен, и принялся за выполнение приказа с присущей ему энергией и деловитостью. Помимо всего прочего, он послал матросов вычистить снег, набившийся между плотами: как и капитан, он ясно представлял себе возможные последствия оттепелей с заморозками. Барленнан же сидел расслабившись и с грустью спрашивал себя, кому из своих предков он обязан способностью попадать в неприятные ситуации, из которых невозможно выпутаться с честью.
Идея насчет канатов возникла у него совершенно самопроизвольно, и прошло несколько дней, прежде чем аргументация, которую он выдвигал перед помощником, стала звучать убедительно для него самого. Тучи тем временем исчезли, но он все еще чувствовал себя неважно, когда спустился на снег у носовых плотов, бросил последний взгляд назад на двух своих самых могучих матросов и на канаты, которые они держали, и пустился в путь по вылизанному ветром берегу.
Впрочем, все оказалось не так уж плохо. Вначале канаты слегка оттягивали его вверх, поскольку палуба на несколько дюймов возвышалась над уровнем грунта, но береговой уклон быстро скомпенсировал это неудобство. Деревья, которые столь честно служили кораблю в качестве швартовочных опор, по мере удаления от моря росли все гуще и гуще. Это были низкие, будто придавленные растения с широко растопыренными щупальцами-сучьями и короткими толстыми стволами, в общем подобные деревьям на знакомых ему просторах далеко на юге Месклина. Правда, тяжесть здесь была в двести раз меньше, чем в полярных районах, и ветвям было легче, так что кое-где они поднимались вверх, совершенно не касаясь почвы. Деревья росли настолько тесно, что в конце концов соседние кроны стали переплетаться в путаницу коричневых и черных ветвей, образуя превосходную опору для движения. Через некоторое время Барленнан обнаружил, что можно карабкаться к Холму, цепляясь передними клешнями, разжимая задние и выбрасывая гусеницеподобное тело вперед, на манер червяка-землемера. Ветки немного мешали ему, но и ветки и крупные сучья были довольно гладкими и не являлись серьезным препятствием.
После первых двухсот ярдов берег стал подниматься довольно круто, и на середине пути Барленнан был уже на шесть футов выше уровня палубы «Бри». Отсюда можно было разглядеть Холм Летчика даже тому, у кого глаза едва выступали над грунтом, как это было у месклинитов; по обыкновению, командир остановился, чтобы окинуть взглядом окрестности.
Оставшиеся полмили пролегали через бело-черно-коричневую путаницу крон, подобную той, которую он оставил позади. Растительность здесь была еще гуще, а снегу — еще больше, и впереди не было заметно участков обнаженного грунта.
Над заросшей равниной маячил Холм Летчика. Месклиниту стоило больших усилий видеть в нем искусственное сооружение — отчасти из-за его чудовищных размеров, а отчасти потому, что любая крыша, если это не легкий отрезок ткани, была совершенно чужда его понятиям об архитектуре. Это был сверкающий металлический купол, почти правильная полусфера около двадцати футов высотой и сорока футов в диаметре. В стенах купола имелось множество обширных участков прозрачного материала, а также два цилиндрических выступа с дверями. По словам Летчика, двери эти были сконструированы таким образом, что через них можно было проходить, не выпуская воздух. Дверные проемы были, конечно, достаточно велики для этого странного гиганта. К одному из нижних окон поднимался трап, который давал Барленнану возможность вскарабкаться наверх и заглянуть внутрь через стекло. Командир провел на этом трапе немало времени, пока осваивал язык Летчика; он всласть нагляделся на странные приборы и предметы обихода, заполнявшие сооружение, хотя понятия не имел, для чего служит большинство этих предметов. Сам Летчик, по-видимому, был амфибией — во всяком случае, большую часть времени он проводил в баке с жидкостью. Принимая во внимание его размеры, этого и следовало ожидать. Барленнан не знал ни одного живого существа на Месклине крупнее себя, которое не было бы обитателем океана или озера, хотя он сознавал, что если дело только в весе, то они могут существовать здесь, в обширных и малоисследованных областях у Края Света. Он надеялся, что никого из них не встретит — по крайней мере пока он будет на суше. Размеры означали вес, а жизненный опыт не позволял ему пренебрежительно относиться к весу, как к источнику опасности.
Возле купола не было ничего, кроме вездесущей растительности. По-видимому, ракета еще не прибыла, и на мгновение Барленнану захотелось подождать здесь ее прибытия. Она, конечно, опустится по ту сторону Холма — если бы Барленнан не явился, об этом бы позаботился Летчик. Однако, с другой стороны, ничто не помешает снижающемуся кораблю пройти как раз над ним; Лэкленд тут бессилен, ведь он не знает в точности, где сейчас находится Барленнан. Мало кому из землян удалось бы с расстояния в полмили заметить существо пятнадцати дюймов длиной и двух толщиной, ползущее через заросли. Нет уж, лучше следовать совету Летчика и двинуться прямо к Куполу. И командир пополз дальше, по-прежнему волоча за собой тросы.
Он проделал это путешествие довольно быстро, хотя немного задержался из-за периодических наступлений темноты. Была как раз ночь, когда он добрался до цели, но это уже не имело значения, потому что последний участок пути был озарен светом, падающим из окон купола. Впрочем, к тому времени, когда он закрепил канаты, вскарабкался по трапу и удобно устроился у окна, над горизонтом слева от него взошло солнце. Облаков на небе почти не осталось, и Барленнан мог бы рассмотреть за окном все, даже если бы свет внутри был выключен.
Лэкленда в этой комнате не оказалось, и месклинит нажал на крошечную кнопку, вмонтированную в трап. Из громкоговорителя немедленно отозвался голос Летчика.
— Рад, что ты уже здесь, Барл. Я не разрешил Маку садиться, пока ты не придешь. Сейчас я дам команду, и к следующему восходу он будет здесь.
— Где он сейчас? На Турее?
— Нет. Он дрейфует у внутреннего края кольца на высоте всего в шестьсот миль. Он вышел туда задолго до того, как кончилась буря, так что не воображай, будто ему пришлось тебя ждать. А пока мы ждем его, я вынесу тебе радиоаппараты, которые обещал.
— Я здесь один, и будет лучше, если ты сейчас вынесешь только один аппарат. Их очень неудобно тащить, хотя они, конечно, совсем не тяжелые.
— Может, лучше сейчас этим не заниматься, а подождать вездеход, тогда я смогу отвезти тебя назад, к твоему кораблю… Вездеход хорошо изолирован, так что даже если ты будешь не внутри, а снаружи, ничего страшного не произойдет ни с тобой, ни с нами. Как ты на это смотришь?
— Прекрасно. Ну, а пока поупражняемся в языке, или ты покажешь мне еще какой-нибудь фильм про те места, откуда ты родом?
— У меня есть кое-какие фильмы. Несколько минут уйдет, чтобы зарядить проектор. Значит, когда все будет готово, уже порядочно стемнеет. Одну минуту… Я перейду в комнату отдыха.
Громкоговоритель замолк, и Барленнан уставился на дверь, видневшуюся в глубине комнаты. Через несколько секунд появился Летчик — он передвигался, как всегда, в вертикальном положении, с помощью искусственных ног, которые он называл костылями. Он приблизился к окну, кивнул массивной головой своему крошечному гостю и повернулся к кинопроектору. Экран, на который было нацелена машина, находился прямо против окна, и Барленнан, следя одной парой глаз за действиями человека, принялся устраиваться поудобнее. Он молча ждал; солнце лениво проползало по небу над его головой. Под лучами солнца было тепло и приятно, хотя для оттепели тепла было недостаточно: мешал непрекращающийся ветер с северной полярной шапки. Барленнан погрузился в полудремоту, а тем временем Лэкленд закончил возню с машиной, проковылял к релаксационному баку и забрался в него. Барленнан так и не заметил на поверхности жидкости эластичной водоотталкивающей пленки. Если бы он ее заметил, ему пришлось бы отказаться от теории амфибийной природы человеческих существ. Распластавшись в баке, Лэкленд протянул руку к небольшому пульту и щелкнул двумя переключателями. Свет в комнате погас, заработал кинопроектор. Фильм был пятнадцатиминутным, но он еще не закончился, когда Лэкленд объявил, что ракета сейчас сядет, выбрался из бака и взялся за костыли.
— Будешь наблюдать посадку или тебе хочется досмотреть фильм? — спросил он. — К концу фильма Мак, вероятно, будет уже на грунте.
Барленнан неохотно оторвался от экрана.
— Мне бы очень хотелось досмотреть, но лучше будет, если я начну понемногу привыкать к виду летающих предметов, — сказал он. — С какой стороны она появится?
— Скорее всего, с востока. Я дал Маку подробный план нашей местности; да к тому же у него есть фотографии, и вообще заход с этого направления для него всего удобнее. Боюсь, что сейчас тебе мешает солнце, но он пока еще на высоте около сорока миль… Высматривай его где-то над солнцем.
Барленнан последовал этому совету и стал ждать. Примерно с минуту он ничего не видел; затем градусах в двадцати выше солнца он уловил металлический блеск.
— Высота десять… расстояние по горизонтали — примерно столько же, — в ту же секунду сообщил Лэкленд. — Я вижу его у себя на обзорном экране.
Блестящая точка сверкала все ярче, направление было выдержано точно — ракета шла прямо на купол. Через минуту она была уже так близко, что можно было бы разглядеть детали, если бы не ослепительное сияние восходящего солнца. На какое-то время Мак завис в миле над поверхностью и в миле к востоку от станции; и когда Белн передвинулся, Барленнан увидел на цилиндрическом корпусе иллюминаторы и отверстия дюз. Ветер к этому времени почти утих, но оттуда, где струя пламени била в грунт, потянул тепловатый бриз, принесший запах тающего аммиака. Капли вязкой жидкости шлепались о глазные капсулы Барленнана, но он не сводил глаз с медленно снижающейся металлической массы. Его мускулы напряглись до предела, «руки» были плотно прижаты к бокам, клешни сжались с такой силой, что могли бы перекусить стальную проволоку, и в каждом сегменте его тела бешено бились сердца. Вероятно, у него и дыханье бы сперло, если бы его дыхательный аппарат хоть сколько-нибудь напоминал человеческие легкие. Разумом он понимал, что ракета не упадет, он твердил себе, что она просто не может упасть: но он вырос в тех местах, где падение с высоты каких-нибудь шести дюймов обычно грозило гибелью даже невероятно прочным телам месклинитов, и держать свои чувства в узде ему было нелегко. Подсознательно он ждал, что металлический снаряд вот-вот исчезнет из виду и через мгновение появится внизу, на грунте, в виде бесформенной расплющенной лепешки, но пока ракету отделяли от поверхности сотни футов…
На грунте под ракетой уже не осталось снега, и черные заросли внезапно были охвачены пламенем. Черный пепел разметало ветром, и даже сам грунт засветился. Это длилось лишь мгновение, а потом сверкающий цилиндр мягко опустился в центре выжженного пятна. Еще через несколько секунд разом оборвался громоподобный гул, который грохотал сильнее, нежели все ураганы Месклина. Барленнан расслабил ноющие от напряжения мышцы и стал сжимать и разжимать клешни, чтобы избавиться от судороги.
— Подожди немного, я сейчас выйду с аппаратами, — сказал Лэкленд. Командир не заметил, как он ушел из комнаты. — Мак пригонит вездеход сюда, и пока я влезаю в скафандр, ты можешь на него посмотреть.
Барленнан увидел, как откинулся грузовой люк и машина выползла наружу; он хорошо рассмотрел ее и решил, что понял в ней все — только ему был неясен источник силы, которая приводила в движение гусеничные передачи. Машина была велика, в ней бы уместились несколько соплеменников Летчика. Этому могли бы помешать разве что какие-нибудь механизмы внутри. Как и купол, она была снабжена множеством больших окон; сквозь одно из них в передней части командир разглядел облаченную в броню фигуру другого Летчика, который, видимо, ею управлял. Машина все еще была в миле от купола, и на таком расстоянии двигатель совсем не был слышен.
Она успела пройти лишь небольшую часть этого пути, когда солнце зашло, и детали стали неразличимыми. Эсстес, малое солнце, был еще в небе и светил ярче, чем полная луна на Земле, но зрительные возможности Барленнана имели свои пределы. Ничем не помог и яркий луч света, протянувшийся от вездехода к куполу. Барленнан ждал. Все равно машина была еще слишком далеко, чтобы можно было рассмотреть ее во всех подробностях даже при дневном свете, а к восходу солнца она уже несомненно будет у Холма.
Конечно, может, и тогда придется подождать. Может быть, Летчики воспротивятся и не дадут ему обследовать механизмы так, как ему бы хотелось.

3. Оторваться от грунта

Почти в ту же минуту, когда взошел Белн, к куполу подкатил танк, а из тамбура появился Лэкленд. Машина остановилась всего в двух ярдах от трапа, на котором расположился Барленнан. Водитель тоже выбрался наружу, люди стояли и беседовали совсем рядом с месклинитом. Командир не понимал, почему они не уходят в купол, чтобы прилечь там — и тот, и другой явно страдали от гравитации Месклина; однако новоприбывший отклонял приглашение Лэкленда.
— С удовольствием погостил бы у тебя, — ответил он, — но скажи по чести, Чарли, разве ты сам остался бы на этой жуткой планете хоть на секунду дольше, чем требуется?
— Ну, если на то пошло, я почти с тем же успехом мог бы выполнять свое задание, находясь не здесь, а на Турее… или в корабле на свободной орбите, — возразил Лэкленд. — Но я придаю большое значение личным контактам. Мне очень хочется узнать побольше о сородичах Барленнана — мы ведь даем ему так мало по сравнению с тем, что рассчитываем от него получить, и было бы славно, если бы мы смогли еще что-то сделать для него. Кроме того, ему сейчас нелегко, и кто-то из нас обязательно должен быть рядом с ним; это очень важно и для него, и для нас.
— Не совсем понимаю тебя.
— Барленнан — морской бродяга, что-то вроде вольного торговца-первопроходца. Он забрался далеко за пределы тех мест, где обычно живут и путешествуют его соотечественники. Он остался здесь на всю южную зиму, когда испарение северной полярной шапки вызывает в экваториальном поясе такие бури, что расскажешь — никто не поверит, бури, каких ни он, ни мы в жизни никогда не видывали. А теперь попробуй прикинуть, сколько у нас шансов найти другого партнера для контакта, если с ним что-либо случится. Не забывай, они живут в гравитационном поле, которое от двухсот до семисот раз мощнее нашего земного. Не следовать же нам за ним на его родину для знакомства с его родственниками! Мало того, не наберется, вероятно, и сотни его соплеменников, которые не только заняты тем же делом, что и он, но и достаточно смелы, чтобы так далеко уходить от привычных мест. Так много ли у нас шансов натолкнуться еще на одного из этой сотни? Допустим, этот океан они посещают чаще всего; один только его рукав, от которого ответвляется этот вот залив, тянется на шесть тысяч миль в длину и на две тысячи в ширину — да еще при такой изрезанной береговой линии. А засечь их корабль сверху — все равно, на море или на суше… «Бри» Барленнана имеет длину около сорока футов и втрое уже, а ведь это один из их самых крупных океанских кораблей. Причем, вряд ли корабли выступают над водой более чем на три дюйма. Нет, Мак, наша встреча с Барленнаном была невероятной удачей; и на другую такую удачу я не рассчитываю. И ради этого стоит проторчать при тройной силе тяжести все пять месяцев до наступления южной весны. Конечно, если спасение аппаратуры на два миллиарда долларов тебе угодно поставить в зависимость от сомнительных результатов поиска на территории в тысячу миль шириной и полтораста тысяч длиной…
— Теперь мне все понятно, — проговорил гость. — Но все же я рад, что торчать здесь приходится тебе, а не мне. Конечно, если бы я знал Барленнана лучше… — Они повернулись к крошечному гусеницеподобному существу, распластавшемуся на трапе.
— Барл, извини, пожалуйста, я был невежлив и не представил тебе Уэйда Маклеллана, — сказал Лэкленд. — Уэйд, познакомься с Барленнаном, капитаном «Бри» и искуснейшим мореходом своей планеты — он так не отрекомендовался, но само его пребывание здесь — достаточное тому доказательство.
— Рад познакомиться с тобой, Летчик Маклеллан, — отозвался месклинит. — Никаких извинений не требуется, поскольку у меня есть все основания полагать, что ваша беседа предназначалась также и для моих ушей. — Он приветственным жестом раскрыл клешни. — Я уже имел случай выразить свое глубокое удовлетворение по поводу счастливой случайности, которая нас свела, и мне остается только надеяться, что я выполню свои обязательства по нашему договору столь же успешно, как, без сомнения, и ваша сторона выполняет свои.
— Ты замечательно говоришь по-английски, — заметил Маклеллан. — Неужели ты действительно научился меньше чем за шесть недель?
— Я не совсем хорошо представляю себе продолжительность «недели», но с момента встречи с твоим другом прошло меньше трех тысяч пятисот дней, — ответил командир. — Конечно, я легко усваиваю языки — это совершенно необходимо при моем роде занятий; и потом очень помогли фильмы, которые показал мне Чарлз.
— Нам еще посчастливилось, что ты можешь воспроизводить все звуки нашего языка. У нас иногда бывают с этим серьезные затруднения.
— Именно поэтому я учил ваш английский, а не наоборот. Как я понимаю, многие наши звуки слишком высоки для ваших голосовых связок. — Барленнан воздержался от упоминания о том, что с соплеменниками он разговаривал обычно в тонах, тоже слишком высоких для ушей землян. Возможно, Лэкленд этого еще не заметил, а даже самый честный торговец хорошенько подумает, прежде чем раскроет перед партнером все свои преимущества. — Но я думаю, и Чарлз немного научился нашему языку, пока наблюдал и слушал нас при помощи аппарата, который находится сейчас на «Бри».
— Очень немного, — признался Лэкленд. — Должен сказать, у тебя на редкость хорошо обученная команда. Ведь большая часть повседневной работы на борту производится без всяких приказаний. А из разговоров, которые ты иногда ведешь со своими матросами и которые никакими действиями не сопровождаются, ничего понять невозможно.
— Ты имеешь в виду мои разговоры с Дондрагмером или с Меркусом? Да, это мои первый и второй помощники, и с ними я говорю чаще всего.
— Послушай, не сочти это за оскорбление, но я совершенно не способен отличить одного из твоих соотечественников от другого. Я просто не знаю пока, чем вы друг от друга отличаетесь.
Барленнан чуть не рассмеялся.
— Ну, у меня положение еще хуже. Я до сих пор не уверен, видел ли я тебя когда-либо без этих твоих искусственных оболочек.
— Ладно, давай все-таки вернемся к делам — мы и так потратили слишком много драгоценного дневного времени. Мак, я полагаю, что ты не прочь вернуться к ракете и поскорее убраться туда, где вес не играет роли и люди чувствуют себя воздушными шариками. Когда будешь там, проследи, чтобы приемопередатчики, обеспечивающие контакт с нашими четырьмя аппаратами, находились друг от друга в пределах слышимости. Наверное, не стоит соединять их проводами, но ребята собираются на какое-то время использовать их для связи между отдельными группами, а эти аппараты работают на разных частотах. Барл, я оставил аппараты у входа в тамбур. Если никто не возражает, давайте сделаем так: я помещу тебя вместе с аппаратами на верхнюю площадку вездехода, мы отвезем Мака к ракете, а потом я доставлю тебя и аппараты на «Бри».
И прежде чем кто-либо успел ему ответить, Лэкленд принялся за дело; в результате Барленнан едва не свихнулся от страха.
Бронированная рука Летчика протянулась и подхватила крошечное тело месклинита. На какое-то мгновение у Барленнана душа ушла в пятки, и он почувствовал, что висит в нескольких футах над грунтом; затем его положили на плоскую крышу машины. Его клешни судорожно и бестолково скребли по гладкому металлу в поисках опоры, десятки ног-присосков намертво впились в металлическую поверхность; в его глазах светился непереносимый ужас перед пустотой, разверзающейся вокруг него за бортами, совсем рядом. Долгие секунды, а может, даже целую минуту он не мог произнести ни звука; а когда он все-таки заговорил, его уже не было слышно. Он находился слишком далеко от микрофона на трапе — с такого расстояния, как он знал по опыту, никто не разобрал бы ни слова из того, что он говорит; но даже и в этот страшный миг он помнил о том, что сиреноподобный рев предсмертного ужаса, который ему так хотелось испустить, столь же отчетливо услышат и на борту «Бри», поскольку там тоже есть радиоаппарат.
И тогда на «Бри» пришлось бы избрать нового капитана. Уважение к его личной храбрости было единственной силой, которая пригнала его команду в эти бурные области на Краю Света. Если уважение исчезнет, он лишится и команды, и корабля, и, в сущности, самой жизни. Трусов на океанских кораблях не терпят ни в каком качестве; и хотя его родина находилась на этом же материковом массиве, нечего было и думать пройти по сухопутью сорок тысяч миль по береговой линии.
Соображения эти не вылились в его сознании в отчетливую форму, но он инстинктивно молчал, пока Лэкленд подбирал аппараты и вместе с Маклелланом забирался внутрь танка. Металлическая махина слегка дрогнула, когда захлопнулась дверца, и через мгновение сдвинулась с места. И тогда с аборигеном произошло нечто странное.
Он мог — и, возможно, должен был — свихнуться от страха. Его ощущения весьма приблизительно напоминали ощущения человека, висящего на одной руке на высоте в сорок этажей над каменной мостовой.
Но он не свихнулся. По крайней мере в общепринятом смысле этого слова. Голова у него была такая же ясная, как прежде, и мало кто из его друзей на какое-то время мог бы обнаружить в нем какую-либо перемену. Может, на какое-то время человек, лучше знающий месклинитов, чем Лэкленд, мог бы заподозрить, что командир слегка пьян; потом прошло даже это.
И вместе с тем прошел страх. Он вдруг понял, что почти спокоен — и это в нескольких футах над грунтом! Конечно, он держался изо всех сил; но потом он даже припомнил, что ему тогда пришло в голову: как это хорошо все-таки, что ветер продолжает стихать, хотя держаться ногами-присосками за гладкий металл необычайно удобно. И поразительно, что в таком положении ему было даже приятно оглядывать окрестности с высоты. Смотреть на вещи сверху вниз было удобно; отсюда открывались взгляду такие обширные просторы. Это было похоже на карту; Барленнану никогда раньше не приходило в голову, что карта — это вид сверху.
Его наполнило пьянящее чувство триумфа. Когда вездеход остановился перед ракетой, месклинит чуть ли не игриво помахал клешнями Маклеллану, который выбрался из танка, освещенный сиянием фар, и ощутил необыкновенную радость, когда тот помахал в ответ рукой. Танк тут же свернул влево и двинулся по направлению к берегу, где находился «Бри». Помня, что Барленнан ничем не защищен, Мак заботливо выждал, пока машина не удалилась на целую милю, и только тогда поднял ракету в воздух. При виде гигантского снаряда, медленно всплывающего в небо без всякой видимой опоры, у Барленнана на мгновение воскресли прежние страхи, но он решительно подавил в себе это чувство и нарочно не спускал с ракеты глаз, пока она не исчезла из виду в лучах заходящего солнца.
Лэкленд тоже следил за взлетом ракеты; но когда светящаяся точка исчезла, он, не теряя времени, кратчайшим путем погнал танк к «Бри». В сотне ярдов от корабля он предупредительно затормозил, но все же подъехал достаточно близко, чтобы ошарашенные месклиниты, столпившиеся на палубе, разглядели на крыше машины своего командира. Если бы Лэкленд появился перед ними с головой Барленнана на шесте, это вызвало бы, наверное, меньшее смятение.
Даже Дондрагмер, самый умный и уравновешенный из команды «Бри» (не исключая и самого командира), был на какое-то время совершенно парализован этим зрелищем; придя в себя, он первым делом взглянул в сторону баков с огненным порошком и «мехов» на внешних плотах. К счастью для Барленнана, вездеход находился не с подветренной стороны, ибо температура была, как обычно, ниже точки плавления хлора в баках, и если бы позволило направление ветра, помощник послал бы на танк огненное облако, даже не подумав о том, что капитан жив.
Когда дверца вездехода распахнулась и появилась закованная в броню фигура Лэкленда, в толпе моряков возник глухой ропот. Образ жизни этих полуторговцев-полупиратов привел к тому, что в их рядах остались только те, кто в любой момент с охотой и без всяких колебаний кидается в бой при малейшем намеке на опасность, угрожающую любому из них: трусы от их ушли давно, а эгоисты погибли. Единственное, что спасло Лэкленда, когда он вылез из машины, был рефлекс — они не привыкли прыгать сразу на сто ярдов, хотя даже от слабейших из них потребовалось бы здесь лишь незначительное напряжение мускулатуры. Ползком, как они это делали всю жизнь, красно-черной волной они хлынули с плотов и потекли через пляж к машине чужака. Лэкленд видел, что они приближаются, но он настолько заблуждался относительно их намерений, что даже не торопился, когда протянул руку к крышке вездехода, подхватил Барленнана и поставил его на грунт. Затем он снова сунулся в машину, достал обещанные радиоаппараты и положил их на песок рядом с командиром; только к этому времени до команды дошло, что их капитан жив и, по всей видимости, здоров. Лавина в замешательстве остановилась на полпути между кораблем и транспортером; Лэкленд услышал в наушниках настоящую какофонию голосов — от необыкновенно низкого баса до самых высоких нот, какие только мог воспроизвести громкоговоритель. Хотя Лэкленд в свое время изо всех сил пытался изучить язык аборигенов, ему не удалось понять ни слова из того, что вопила толпа. Впрочем, для его душевного спокойствия это было не так уж плохо; он давно знал, что даже броня, способная противостоять атмосферному давлению на Месклине, в восемь раз превосходящему земное, не устоит перед клешнями месклинитов.
Барленнан перекрыл галдеж ревом, который, вероятно, донесся бы до Лэкленда, если бы не оглушил его, вырвавшись из наушников. Командир прекрасно понимал состояние умов своей команды и не имел ни малейшего желания увидеть Лэкленда разорванным на дюжину кусков.
— Молчать! — В действительности Барленнан испытывал к команде буквально человеческую признательность за ее реакцию на опасность, которой он якобы подвергался, но сейчас было не время для изъявления благодарности. — Вы уже достаточно валяли дурака в этих местах, где нет веса, и должны были понимать, что я вне опасности!
— Но вы же запретили…
— Мы думали…
— Вы были наверху…
Капитан оборвал хор возражений:
— Да, я запретил подобные действия, и я вам уже объяснил, почему. Когда мы вернемся к нормальному весу и к приличному образу жизни, у нас не должно остаться привычек, которые могли бы по легкомыслию привести нас к таким поступкам, как этот… — Взмахом клешни он указал на крышу танка. — Вам всем известно, что сопутствует нормальному весу; но Летчику это не известно. Он поместил меня туда и, как вы сами видели, снял оттуда, не подумав об этом. Он явился к нам из мест, где практически совсем нет веса; где, как я понимаю, он может падать сколько угодно с высоты своего роста, не причиняя себе никакого вреда. Вы видите это своими глазами: если бы он испытывал должные ощущения в отношении высоты, как бы он мог летать?
Большинство слушателей Барленнана во время его речи зарылось в песок своими короткими ножками, как бы стараясь получше закрепиться в нем. Сомнительно, чтобы они полностью переварили слова командира, не говоря уже о том, чтобы поверить ему. Но так или иначе, а они отвлеклись от намерений, которые питали в отношении Лэкленда. Толпа снова смутно загудела, но теперь в ее гуле звучало скорее изумление, нежели ярость. Только Дондрагмер в отличие от прочих хранил молчание; и капитан понял, что должен будет дать своему помощнику более тщательный и подробный отчет о своих похождениях. Воображение у Дондрагмера дополняется могучим интеллектом, и, вероятно, он уже раздумывает, какое воздействие могли оказать такие переживания на нервную систему Барленнана. Что ж, в свое время на это можно будет потратить время, а сейчас нужно было заняться командой.
— Охотничьи отряды готовы? — Слова Барленнана вновь перекрыли гомон.
— Мы еще не поели, — смущенно отозвался Меркус. — Но все остальное — сети и оружие — в порядке.
— Что с едой?
— Будет через день, командир, — пробормотал кок Карондрасс и, не ожидая дальнейших приказаний, пополз обратно к кораблю.
— Дон, Меркус. Вот радиоаппараты. Каждый из вас возьмет по одному. Вы видели, как я пользовался таким аппаратом на корабле, — нужно только быть поближе к нему, когда ведешь разговор. Имея эти аппараты, вы со своими отрядами можете отойти друг от друга как угодно далеко: начальникам отрядов больше нет надобности сохранять между собой зрительную связь. Дон, я решил изменить первоначальный план и буду руководить вами не с корабля. Я узнал, что с верхушки самоходной машины Летчика открывается чрезвычайно широкий обзор, и я буду наблюдать за вашими действиями оттуда.
— Но, командир, — Дондрагмер был ошеломлен. — Да ведь эта… эта штука распугает нам всю дичь! Ведь ее слышно за сто ярдов, а видна она на открытом месте я уж не знаю за сколько. И кроме того… — он замялся, не решаясь сформулировать основное возражение. Барленнан подсказала ему:
— И кроме того, никто не сможет заниматься охотой, пока я буду высоко над грунтом, не так ли?
Движением клешни помощник показал, что именно это он и имел в виду, и почти вся команда поспешила его поддержать.
Командира так и подмывало вступить с ними в спор и убедить их, но он вовремя осознал бессмысленность такой попытки. Он уже не мог больше встать на их точку зрения, которую так недавно разделял, но все же понимал, что на их месте и сам не поддался бы никаким убеждениям.
— Хорошо, Дон. Оставим это — ты, по-видимому, прав. Я буду держать с вами связь по радио, но видеть меня вы не будете.
— Но вы все-таки поедете на этой штуке? Командир, что с вами случилось? Я знаю, я сам готов утверждать, что здесь, у Края Света, падение с высоты нескольких футов ничего не значит, но я ни за что на свете не стал бы сознательно подвергать себя такому риску, и не понимаю, как можно на это решиться. Я даже представить не могу себя на верхушке этой штуки.
— Если я не ошибаюсь, — сухо возразил Барленнан, — ты сам не так давно вскарабкался на мачту почти на всю длину своего тела. Или это не ты возился там с верхними креплениями?
— Это другое дело… все-таки задними ногами я держался за палубу, — ответил Дондрагмер несколько смущенно.
— Ничего, зато голова была довольно далеко от палубы. И я своими глазами видел, как кое-кто из вас тоже совершал подобные поступки! Если вы помните, когда мы впервые приплыли сюда, я предупреждал вас на этот счет.
— Так точно, предупреждали. Но остаются ли в силе ваши приказания… — Помощник снова замялся, однако мысль его была еще более очевидной, чем ранее. Барленнану нужно было принять быстрое и точное решение.
— Забудем об этих приказаниях, — медленно произнес он. — Причины, по которым я их отдал, достаточно основательны, но если кто-нибудь из вас, когда мы вернемся домой, забудется и попадет в беду, пусть пеняет на себя. Впредь сами смотрите, что в этом отношении для вас лучше. Кто-нибудь желает поехать со мной?
Слова и жесты слились в хор отрицания. И только один Дондрагмер слегка помедлил, прежде чем присоединиться к остальным. Барленнан ухмыльнулся бы, если б ему было чем.
— Приготовиться к выходу на охоту! Я буду следить за вами по радио! — скомандовал он и распустил свою аудиторию.
Все послушно устремились обратно на борт «Бри», а капитан повернулся к Лэкленду и выдал ему соответствующим образом откорректированную информацию о том, что произошло. Он был слегка рассеян, ибо в ходе переговоров с командой у него возникли кое-какие новые идеи. Но для разработки этих идей понадобится время. А сейчас ему не терпелось снова оказаться на крыше танка.

4. Авария

Бухта, на южный берег которой был вытащен «Бри», представляла собой небольшой эстуарий длиной около двадцати миль; ширина устья была две мили. Он открывался в южную часть большого залива примерно такой же формы и около двухсот пятидесяти миль длиной; залив этот в свою очередь был рукавом обширного моря, которое простиралось на неопределенное расстояние к северу и где-то там переходило в вечно замерзшую северную полярную шапку. Все три бассейна были вытянуты в направлении с запада на восток, причем меньшие с северной стороны отделялись от больших сравнительно узкими полуостровами. Стоянка «Бри» была выбрана еще более удачно, чем считал сам Барленнан, ибо эти два полуострова защищали корабль от северных бурь. Однако в восемнадцати милях к западу ближайший и самый низкий из этих мысов кончался, и Барленнан с Лэклендом могли убедиться своими глазами, какую спасительную роль сыграл для них даже такой узкий язык суши. Капитана вновь удобно устроили на крыше танка, причем на этот раз Лэкленд закрепил рядом с ним радиоаппарат.
Справа от них, за мысом, замыкавшим бухту, было море, которое простиралось до самого горизонта. Позади был такой же берег, как и в окрестностях корабля — отлогая полоса песка, испещренная столь характерными для Месклина черными растениями с тросоподобными ветвями. Но впереди растительность исчезала начисто. Берег там был еще более отлогим, а полоса песка, насколько хватало глаз, становилась чем дальше, тем шире. И хотя здесь не удерживались даже растения с глубокими корнями, она не была совершенно пустынной: там и сям на изрытой волнами поверхности виднелись темные неподвижные груды — образцы морской флоры и фауны, выброшенные бурей на сушу.
Здесь были и громадные массы спутанных водорослей, — если только можно называть их водорослями, не слишком напрягая воображение, — и тела морских тварей, причем некоторые из них были еще громаднее. Лэкленд был поражен не величиной этих чудищ, так как они обитали в жидкости, а расстояниями, на которые зашвырнули их волны. Одна чудовищная туша была распростерта в полумиле от береговой линии; и только тут землянин начал осознавать, что могут натворить на Месклине ветры даже при здешнем тяготении, если им дать разбег в шестьдесят миль открытого моря. Интересно было бы взглянуть, как сейчас выглядит мыс, не защищенный внешним полуостровом, но для этого пришлось бы проехать добрую сотню миль.
— Что было бы с твоим кораблем, если бы на него обрушились такие же волны, как здесь, Барленнан?
— Это зависит от вида волны и от того, где находишься. В открытом море мы бы плыли, как ни в чем не бывало; ну а на берегу от «Бри», наверное, ничего бы не осталось. Я понятия не имел, какой высоты могут достигать волны здесь, у Края Света… Впрочем, если подумать, даже самые огромные, может быть, не причинили бы особого вреда из-за малой силы тяжести.
— Боюсь, главное здесь не сила тяжести; и, вероятно, твое первое предположение самое правильное.
— Я примерно так и рассчитывал, когда искал укрытия на зиму за этим мысом. Правда, я не имел представления об истинной величине здешних волн. Неудивительно, что в этих широтах пропало без следа столько исследователей…
— И ведь это далеко не самое худшее место. Насколько я припоминаю фотографии, оно еще защищено вторым мысом, довольно гористым.
— Второй мыс? Ничего о нем не знаю. Ты хочешь сказать, что море за этой косой — просто еще один залив?
— Совершенно верно. Просто я забыл, что вы обычно плаваете, не упуская берега из виду. Вы вышли к своей нынешней стоянке с запада, не так ли?
— Да. Здешние моря почти не исследованы. Эта береговая линия тянется на запад примерно на три тысячи миль, как тебе, конечно, известно, — теперь-то я начинаю понимать, что значит видеть вещи сверху! — а затем постепенно сворачивает к югу. Она довольно изрезана; в одном месте пару тысяч миль приходится плыть обратно на восток, но расстояние по прямой до моего родного порта составляет шестнадцать тысяч миль… а если плыть вдоль берега, получится, конечно, гораздо дальше. А оттуда до моего дома тысяча двести миль открытым морем прямо на запад. Тамошние моря нам прекрасно знакомы, и любой моряк может ходить по ним вдоль и поперек без особого риска.
Пока они так беседовали, танк повернулся кормой к морю и приблизился к чудовищной туше, выброшенной на берег недавней бурей. Лэкленду хотелось рассмотреть ее как следует, поскольку до сих пор он, в сущности, ни разу не сталкивался с представителями фауны Месклина. Хотелось этого и Барленнану. Он повидал на своем веку много всяких морских чудовищ, но такого не видывал.
Форма чудовища не произвела особого впечатления ни на человека, ни на месклинита. Оно напоминало не то исхудавшего кита, не то сильно раскормленного морского змея. Землянин вспомнил о зоиглодонах, обитавших в морях его родной планеты тридцать миллионов лет назад. Но ни одно из когда-либо живших на Земле существ, которые превратились в окаменелости на потребу палеонтологам, по своим размерам не шло ни в какое сравнение с этой тварью. На добрых шестьсот футов растянулась она на песчаном грунте; при жизни это тело было, вероятно, цилиндрической формы и имело более восьмидесяти футов в диаметре. Теперь же, вне жидкой среды, в которой оно обитало, оно напоминало восковую модель, слишком долго пролежавшую под горячими лучами солнца. Даже если предположить, что плотность тела у этого чудовища примерно вдвое меньше, чем у земных животных, вес его, должно быть, был огромен, и Лэкленд содрогнулся, прикинув этот вес; а если еще учесть и тройную, по сравнению с земной, силу тяжести?
— Что же вы делаете, если встречаете такого гиганта в открытом море? — спросил Лэкленд.
— Понятия не имею, — сухо отозвался Барленнан. — Мне приходилось видеть подобных животных, но очень редко. Обыкновенно они держатся на больших глубинах в постоянных морях; на поверхности я видел такое животное только один раз, да еще раза три-четыре — на берегу, как вот это. Не знаю, чем они питаются, но, скорее всего, они находят пишу у себя на большой глубине. И я никогда не слыхивал, чтобы они нападали на корабли.
— Наверное, и не услышишь, — заметил Лэкленд. — Не могу себе представить, чтобы после такого происшествия оставались свидетели. Если эта тварь питается на манер некоторых наших китов, она может проглотить твой корабль и не заметить этого. Давай поглядим на ее пасть…
Он вновь включил двигатель и повел танк к тому концу гигантской туши, где, по его предположению, должна была находиться голова.
Да, у животного была пасть и нечто вроде черепа, но череп был совершенно раздавлен под собственной тяжестью. Впрочем, уцелело достаточно, чтобы опровергнуть догадку Лэкленда насчет способа питания животного; с такими зубами оно могло быть только плотоядным. Вначале землянин даже не понял, что это зубы; он докопался до истины, только рассудив, что ребрам в пасти не место.
— Тебе ничего не угрожало, Барл, — произнес он наконец. — Это животное и не подумало бы напасть на тебя. При его аппетитах ради ваших кораблей и трудиться не стоит… Оно обращает внимание только на объекты, в сто раз крупнее твоего «Бри».
— В глубинах морей, должно быть, плавает очень много мяса, — задумчиво отозвался месклинит. — Только вот толку от этого нет никакого.
— И то правда. Кстати, что ты имел в виду, когда упомянул о постоянных морях? Какие же у вас есть еще?
— Я говорил об областях, которые остаются под океаном перед самым началом зимних бурь, — последовал ответ. — Уровень океана выше всего ранней весной, в конце периода бурь, которые заполняют океанские впадины в течение зимы. Все остальное время океан отступает. Здесь, у Края Света, где берега такие крутые, это не имеет большого значения; но там, где нормальная сила тяжести, береговая линия между весной и осенью сдвигается на расстояния от двухсот до двух тысяч миль…
Лэкленд тихонько присвистнул.
— Вот, значит, как это получается, — проговорил он себе под нос. — Выходит, в течение четырех земных лет ваши океаны испаряются и хлопья метана оседают на северной полярной шапке, а затем в период между весной и летом в северном полушарии, то есть всего за пять месяцев или около того, весь этот метан возвращается с севера обратно на юг. Понятно. Теперь ваши бури меня больше не удивляют. — Он вернулся к более насущным делам: — Барл, я сейчас выйду из этого сундука. Мы уже давно стремимся раздобыть образцы животной ткани местных организмов — с тех пор как узнали, что на Месклине существует своя фауна; не брать же было срез с твоего тела… Скажи, мясо этой твари сильно изменилось, с тех пор как она издохла? Уж кто-кто, а ты должен знать такие вещи.
— Для нас оно должно быть все еще съедобно, а тебе, насколько я понял, не переварить его и в свежем виде. Обычно мясо становится ядовитым через несколько сотен дней, если не провялить его или не предохранить от порчи каким-нибудь другим способом. В течение этого времени вкус его постепенно меняется. Если хочешь, я вырежу ломтик и попробую…
Барленнан не стал дожидаться ответа. Он даже не огляделся украдкой и не убедился, что поблизости нет никого из его команды. Он просто ринулся с крыши танка на громадную тушу. Он не рассчитал усилий и перелетел через нее, и на миг ощутил приступ отчаянного страха, но к тому моменту, когда коснулся грунта, полностью овладел собой. Он прыгнул назад, на этот раз более точно, и подождал, пока Лэкленд откроет дверцу и выберется из машины. Танк не был оборудован тамбуром; землянин оставался в скафандре; он просто замкнул на себе шлем и впустил в кабину месклинский «воздух». За ним наружу выпорхнул разреженный рой белых кристалликов — лед и углекислота, вымороженные из воздуха, мгновенно охладившегося до температуры Месклина. Барленнан был лишен обоняния, но при слабом токе кислорода ощутил резкое жжение в дыхательных порах и отпрянул назад. Лэкленд сразу понял, в чем дело, и рассыпался в извинениях за то, что не предупредил месклинита.
— Ничего, — отозвался капитан, — мне самому следовало быть осторожным… Ведь мне уже однажды досталось, когда ты выходил из своего Холма. И кроме того, ты частенько рассказывал, чем твой кислород отличается от нашего водорода… Помнишь, когда я учился твоему языку?
— Все это правда, и все же от того, кто еще не освоился с мыслью о различных мирах с различными атмосферами, нельзя ожидать, чтобы он держал в памяти эти обстоятельства. Я сам во всем виноват. Впрочем, мне кажется, кислород не причинил тебе особого вреда. Я пока так мало знаю о химических процессах, происходящих в живых организмах на Месклине, что и гадать не берусь, какие это может иметь для тебя последствия. Вот почему мне нужны образцы животной ткани.
В сетчатой сумке поверх скафандра у Лэкленда имелся целый набор инструментов, а пока он рылся в этой сумке своими пневматическими бронированными перчатками, Барленнан принялся снимать пробу. Ловко действуя четырьмя парами клешней, он вырезал кусок шкуры с подкожной тканью и отправил себе в рот; некоторое время он задумчиво жевал.
— Совсем неплохо, — произнес он наконец. — Если тебе для твоих опытов не нужна вся туша целиком, я, пожалуй, вызову свои охотничьи отряды. Ручаюсь, что им удастся добраться сюда до того, как снова разразится буря, а мяса здесь больше, чем они смогут промыслить каким-либо иным путем.
— Хорошо придумано, — пробормотал Лэкленд. Он слушал своего спутника вполуха: все его внимание было сосредоточено на скальпеле, который он пытался вогнать в тело чудовища. Его не отвлекло даже предположение, что для лабораторного анализа может понадобиться вся эта гигантская туша целиком (месклинит не был лишен чувства юмора).
Он, конечно, знал, что животная ткань на этой планете должна быть чрезвычайно прочной. Даже такие малыши, как Барленнан и его сородичи, были бы неминуемо раздавлены в лепешку гравитацией в полярных районах Месклина, если бы их плоть имела земную консистенцию. Он ожидал, что проткнуть шкуру чудовища будет не так просто, но инстинктивно полагал, что после этого все пойдет как по маслу. Сейчас он понял, что ошибался: мясо под шкурой оказалось твердым, как доска. Скальпель был изготовлен из сверхпрочного сплава; затупить его с помощью мускульной силы было бы почти невозможно; но ему так и не удалось вогнать инструмент в эту массу, и он вынужден был ограничиться соскабливанием. В результате он добыл несколько лоскуточков, которые и запечатал в пробирку.
— А местечек помягче здесь не найдется? — обратился он затем к месклиниту, с интересом наблюдавшему за ним. — Ведь чтобы получить из этой туши кусок, который ублажил бы наших ребят на Турее, мне придется пустить в ход машинное оборудование…
— Некоторые участки внутри пасти могут оказаться более податливыми, — ответил Барленнан. — Но не проще ли поручить это дело мне? Я вырежу сколько угодно кусков, только укажи, какие тебе нужны размеры и части. Или ваши научные процедуры предусматривают, чтобы образцы вырезались непременно металлическими инструментами?
— Насколько мне известно, нет… Большое спасибо; а если биологам это не понравится, пускай сами спускаются сюда и режут в свое удовольствие, — сказал Лэкленд. — Действуй, Барл. Для начала примем твое предложение и возьмем что-нибудь из пасти; я не уверен, что здесь мне удалось пробиться сквозь шкуру. — Он с трудом обогнул голову гиганта и остановился перед тем местом, где изуродованные силой тяжести губы обнажали зубы, десны и что-то похожее на язык. — Добудь мне кусочки, чтобы они поместились в этих вот сосудах, не сворачиваясь…
Землянин снова попробовал пустить в ход скальпель — язык оказался несколько более податливым, нежели то место, над которым он трудился в первый раз; а Барленнан послушно принялся выстригать ломтики требуемого размера. Время от времени то один, то другой кусочек он отправлял в рот — он не ощущал голода, но перед ним было свежее мясо, — однако, несмотря на некоторую убыль, пробирки были вскоре заполнены.
Упаковав последнюю пробирку, Лэкленд выпрямился и бросил алчный взгляд на колонноподобные зубы.
— Хорошо бы заполучить один, но здесь уж без динамита не обойтись, — проговорил он с некоторой грустью.
— А что это такое? — спросил Барленнан.
— Взрывчатка… вещество, которое почти мгновенно превращается в газ, производя при этом грохот и сотрясение. Мы пускаем в ход такие материалы, когда нам нужно что-нибудь рыть, разрушить ненужное здание или мешающую нам гору…
— Это был грохот взрывчатки? — спросил Барленнан.
Некоторое время Лэкленд молчал. Солидное «бабах!», прозвучавшее на планете, где аборигены понятия не имеют о взрывчатых веществах и где, кроме него, нет больше ни одного землянина, кого угодно может привести в замешательство, особенно если это происходит в такой на редкость подходящий момент; Лэкленд был, мягко выражаясь, испуган. Он услыхал взрыв одновременно через радиоаппарат Барленнана и через акустические диски своего шлема и потому не мог составить представление ни о расстоянии, ни о мощности взрыва, но уже через несколько секунд в его сознании отчетливо промелькнула неприятная догадка.
— Очень похоже… — запоздало ответил он на вопрос месклинита и, обогнув голову морского чудовища, заковылял к тому месту, где оставил танк. Его одолевали дурные предчувствия. А Барленнан, изнемогая от любопытства, двигался за ним по пятам самым привычным и естественным для себя способом — ползком.
В первый момент, увидев танк, Лэкленд испытал чувство безмерного облегчения; но когда он заглянул в раскрытую дверцу, облегчение сменилось столь же безмерным ужасом.
Он пола остались только вздыбленные и скрученные обрывки тонкого металлического листа; некоторые еще держались на стыках со стенками, а другие запутались среди рычагов управления и разных устройств. Двигатель, помещавшийся под полом, был почти весь на виду, и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что он безнадежно разрушен. Барленнан был чрезвычайно заинтересован этим явлением.
— Я понимаю так, что ты вез в танке какую-то взрывчатку, — заметил он. — Почему же ты не воспользовался ею, чтобы получить из тела животного нужный тебе материал? И что привело взрывчатку в действие, пока она находилась в танке?
— У тебя просто талант задавать трудные вопросы, — отозвался Лэкленд. — На первый я отвечу тебе, что никакой взрывчатки у меня в танке не было. Что же касается второго, то здесь мы на равных: ты знаешь столько же, сколько я.
— И все же эта вещь была у тебя в танке, — настаивал Барленнан. — Даже мне видно, что она помещалась под полом и стремилась вырваться оттуда наружу; кроме того, у нас на Месклине нет веществ, которые действуют подобным образом.
— Допустим, ты прав, но ведь под полом не было ничего, что могло бы взорваться, — ответил землянин. — Электромоторы и аккумуляторы не взрываются. Впрочем, ведь все эти обрывки находятся внутри кабины, так что при тщательном исследовании несомненно выявятся следы этого вещества, если оно было заключено в какой-нибудь контейнер. Но в первую очередь, Барл, мне предстоит решить гораздо более насущную проблему.
— Какую именно?
— От моего продовольственного склада меня отделяют восемнадцать миль — то, что осталось из еды у меня в скафандре, можно не считать. Мой танк разрушен, и не родился еще на свет такой человек, который смог бы пройти пешком восемнадцать миль в скафандре под давлением в восемь атмосфер и при тройной силе тяжести. С «хлорелловыми жабрами» и при ярком солнце воздуха у меня будет сколько угодно, но прежде, чем я доберусь до базы, я умру с голоду.
— Ты можешь вызвать своих друзей на Турее и попросить их выслать за тобой ракету?
— Да, могу. Возможно, им уже все известно, если кто-нибудь в радиорубке слушает наш разговор. Беда в том, что, если мне будет оказана такого рода помощь, доктор Ростен непременно заставит меня вернуться на Турей на всю зиму. Мне и так уже досталось, пока я уговаривал его, чтобы он разрешил мне остаться здесь. Мне, конечно, придется доложить ему насчет танка, но я хотел бы сделать это с базы — по возвращении туда без его помощи. Впрочем, все равно здесь нет мощностей, которые дали бы мне возможность вернуться; а ты не можешь проникнуть в купол, чтобы доставить мне еду, хотя я все равно не смог бы переложить эту еду в контейнеры моего скафандра, не впуская внутрь ваш воздух.
— Так или иначе, давай вызовем мою команду, — предложил Барленнан.
— Пусть они займутся этой тушей, возьмут столько, сколько смогут унести. И помимо всего прочего, у меня есть еще одна идея.
— Мы идем, капитан, — прозвучал по радио голос Дондрагмера.
Лэкленд вздрогнул: он успел забыть, что сам организовал связь таким образом, что все радиоаппараты прослушивали друг друга. Изумился и сам командир, который не подозревал, что его помощник тоже овладел английским языком.
— Самое большее через два дня мы будем у вас, — продолжал Дондрагмер уже на своем языке; Барленнан переводил его слова Лэкленду.
— Мы идем по тому же направлению, что и машина Летчика.
— Я вижу, что уж вам-то голод никак не угрожает, — произнес землянин, бросив горестный взгляд на гору мяса, возвышающуюся рядом с ними. — Ну, а как там насчет твоей новой идеи? Имеет она отношение к моей проблеме?
— Мне кажется, имеет. — Месклинит улыбнулся бы, если бы его рот был более подвижен. — Встань на меня обеими ногами.
В течение нескольких секунд Лэкленд стоял, окаменев от удивления; в конце концов, Барленнан более всего напоминал гусеницу, а когда человек наступает на гусеницу… Затем он расслабился и даже рассмеялся.
— Понятно, Барл. Я просто забыл…
Тем временем Барленнан подполз к его ногам, и Лэкленд без дальнейших колебаний наступил на него. Осуществлению идеи Барленнана помешало одно-единственное затруднение.
Лэкленд обладал массой примерно в сто шестьдесят фунтов. Такую же массу имел его скафандр, в своем роде чудо инженерного искусства. Таким образом, на экваторе Месклина человек в скафандре весил приблизительно девятьсот пятьдесят фунтов (он бы и шагу сделать не смог, если бы не хитроумные сервомеханизмы в ногах скафандра), и этот вес лишь ненамного превышал вес самого Барленнана в полярных областях его планеты. Нести такой вес не составило бы для месклинита никакого труда; поражение ему нанесла простая геометрия. Барленнан имел форму цилиндра длиной в полтора фута и диаметром в два дюйма; закованный в броню землянин просто не мог сохранить на нем равновесие.
Затея Барленнана не удалась; тогда выход из положения придумал Лэкленд. Несколько металлических листов по бортам танка наполовину сорвало взрывом; один из этих листов Барленнан под руководством Лэкленда не без труда оторвал совсем. Он был около двух футов шириной и шести длиной; могучие клешни аборигена слегка загнули один край, и лист превратился в превосходную волокушу, но в этом районе планеты Барленнан весил всего три фунта. Ему не хватило силы сцепления между ногами и грунтом, чтобы тащить это устройство, а до ближайшего растения, которое могло бы служить якорем, было четверть мили. Лэкленда утешало только то, что краска стыда на его лице не имела в глазах местных жителей никакого смысла, ибо, когда провалилась и его затея, солнце было высоко в небе. Они работали не только днем, но и ночью, так как туч не было, а малое солнце и обе луны давали вполне достаточно света.

5. Картография

Прибытие охотничьих отрядов через несколько дней помогло быстро решить задачу, стоявшую перед Лэклендом.
Само по себе количество аборигенов мало что значило; двадцати одному месклиниту все равно недоставало силы сцепления с грунтом, чтобы сдвинуть с места нагруженную волокушу. Тогда Барленнан решил, что лучше всего расставить по углам по одному моряку с тем, чтобы они несли волокушу на себе; ему пришлось порядочно потрудиться, прежде чем он преодолел их врожденный ужас перед перспективой оказаться под массивным предметом. Когда же ему это удалось, то выяснилось, что все его усилия затрачены впустую: металлический лист был слишком тонок и прогнулся под тяжестью закованного в броню человека до самого грунта, так что над грунтом торчали только углы, подпираемые месклинитами.
Тем временем Дондрагмер без лишних слов вытравил и связал тросы, которые вместе с сетями входили в охотничий комплект. Общая длина их оказалась более чем достаточной, чтобы дотянуть тросы до ближайших деревьев; корни, способные противостоять самым свирепым месклинским бурям, были использованы в качестве якорей. Спустя четыре дня Лэкленд с целым поездом волокуш, изготовленных из металлических листов, и с громадным грузом мяса двинулся в обратный путь по направлению к «Бри» и при постоянной скорости — миля в час — через шестьдесят один день достиг корабля. Еще через два дня охотники при помощи остававшихся на борту членов экипажа, протащив скафандр с Лэклендом через заросли от корабля к куполу, благополучно доставили его к дверям тамбура. И вовремя: по небу уже вновь неслись тучи, а ветер набрал такую силу, что для возвращения на «Бри» морякам пришлось прибегнуть к привязным тросам.
Прежде чем послать официальный рапорт о том, что случилось с танком, Лэкленд основательно подготовился. Должен же он знать, что на самом деле произошло с машиной. Не обвинять же товарищей на Турее в том, что кто-то из них по небрежности забыл под полом кабины заряд динамита!
Едва он нажал кнопку вызова рации, связывающей его со спутником, на него нашло озарение, и когда на экране появилась морщинистая физиономия доктора Ростена, он уже знал, что говорить.
— Док, в танке имеет место неполадка.
— Это я уже знаю. Электрическая или механическая? Насколько это серьезно?
— Главным образом механическая, хотя электричество тоже сыграло свою роль. Боюсь, что с танком все кончено. То, что от него осталось, находится на берегу в восемнадцати милях к западу.
— Приятно слышать. В эту планету деньги проваливаются как в бездонную бочку. Что же именно произошло? И как вы вернулись на базу? Не могли же вы пройти пешком восемнадцать миль в своем скафандре при такой силе тяжести.
— Я и не шел… Меня приволокла сюда команда Барленнана. Что же касается танка, то, насколько я полагаю, пол кабины над моторным отделением не был герметичным. Когда я вышел, чтобы провести кое-какие исследования, атмосфера Месклина — сжатый под большим давлением водород — смешалась под полом с нашим воздухом. В кабине, конечно, имело место то же самое, но весь кислород оттуда моментально вышел через дверь и рассеялся, прежде чем случилась беда. А вот под полом… Прежде чем кислород улетучился и оттуда, там проскочила искра.
— Понятно. Чем была вызвана эта искра? Неужели вы не выключили все моторы, когда выходили?
— Конечно! Там же много всего — рулевые сервосистемы, динамо и прочее. И честно говоря, я рад, что так получилось; иначе взрыв мог бы произойти, когда я вернулся и включил все это.
— Гм! — Вид у директора был несколько раздраженный. — А зачем вам вообще было выходить? Какая в этом была необходимость?
Лэкленд возблагодарил небо за то, что Ростен был биохимиком.
— В общем-то особенной необходимости не было. Я решил взять образцы животной ткани у шестисотфутового кита, выброшенного на берег. Я подумал, что кому-нибудь может понадобиться…
— Они у вас? — рявкнул Ростен, не дав Лэкленду закончить.
— У меня. Можете в любое время забрать их… И нет ли у вас еще одного танка?
— Есть. Пожалуй, я доставлю его вам, когда кончится зима. А до этого посидите в куполе, так будет безопаснее. Чем вы обеспечили сохранность образцов?
— Да ничем особенно… Водород… местный воздух. Я решил, что наши обычные предохранительные средства только испортят их. Так что забирайте их от меня поскорее; Барленнан утверждает, будто мясо становится ядовитым через несколько сотен дней, из чего я заключил, что здесь есть микроорганизмы…
— Смешно было бы, если бы их не было; ладно, я прибуду часа через два.
Ростен отключился, не сказав больше ни слова о разрушенном танке, и Лэкленд почувствовал себя почти счастливым. Он сейчас же отправился в постель, так как не спал около суток.
Его разбудила — да и то не совсем — прибывшая ракета. Ростен явился собственной персоной, что, впрочем, не было удивительно. Он даже не вылез из своего скафандра: он забрал пробирки, которые Лэкленд оставил в тамбуре, чтобы свести к минимуму опасность загрязнения образцов кислородом, взглянул на Лэкленда и понял, в каком он состоянии.
— Эти образцы, вероятно, стоят потерянного танка, — произнес он. — А теперь отправляйтесь спать. Перед вами стоят еще кое-какие задачи. Мы вернемся к этому разговору, когда вы будете в состоянии понимать, что вам говорят. Всего хорошего.
И дверь тамбура захлопнулась за ним.
У Лэкленда не остались в памяти прощальные слова Ростена, но ему о них напомнили много часов спустя, когда он отоспался и поел еще раз. Директор приступил к делу почти без предисловий:
— Зимний период, в течение которого Барленнан не посмеет выйти в плавание, продлится всего три с половиной месяца. Здесь у нас получено несколько наборов телефотографий; они еще не сведены в карту, хотя в общем мы их сопоставили с местностью. Нам не удалось создать настоящую карту — мешают трудности, связанные с интерпретацией отдельных мест. Ваша задача на остаток зимы: проработать эти фотографии с вашим приятелем Барленнаном, преобразовать их в годную к употреблению карту и выработать маршрут, который в кратчайшие сроки приведет его к цели.
— Но Барленнан вовсе не собирается добираться туда в кратчайшие сроки. Он же купец-первопроходец, занятый своим делом, мы для него всего-навсего эпизод. Все, что мы способны предложить за его неоценимую помощь — это регулярные прогнозы погоды, которые могут оказаться полезными в его плавании.
— Все это понятно; только не забывайте, что вы там для того и находитесь; вы должны быть дипломатом. Я не жду от вас чуда — чудес на свете не бывает… и нам, разумеется, желательно, чтобы Барленнан оставался с нами в хороших отношениях; но на ракете — дорогостоящее оборудование стоимостью в два миллиарда долларов, и она не может подняться с полюса, а в ней данные, которым буквально нет цены…
— Я знаю, — прервал его Лэкленд. — И сделаю все, что смогу. Мне никак не удается заставить аборигенов понять, насколько это важно… Это не значит, что Барленнан глуп; просто ему недостает необходимой подготовки. Ладно. Следите, когда будут просветы в штормовой погоде, чтобы он при первой возможности явился ко мне и взглянул на фотографии.
— Может быть, стоит соорудить снаружи у окна какое-нибудь укрытие, чтобы он мог оставаться у вас и в плохую погоду?
— Однажды я предложил ему это, но он отказался. В плохую погоду он не желает покидать корабль и команду. И я его понимаю.
— Я, пожалуй, тоже. Ну что ж, постарайтесь сделать все, что в ваших силах. Вы знаете, что это значит для нас. Из этих материалов мы бы узнали о тяготении столько, сколько никто не узнал со времен Эйнштейна.
Ростен отключился, и зимняя работа началась.

Местонахождение исследовательской ракеты, которую посадили в районе южного полюса Месклина, было давно уже определено по сигналам ее автоматических передатчиков; она, по всей видимости, собрала и зарегистрировала необходимые данные, но так и не смогла оторваться от грунта. Наметить морской или сухопутный маршрут от района зимовки «Бри» до ракеты оказалось гораздо труднее. Дорога океаном была еще туда-сюда; примерно сорок или сорок пять тысяч миль плавания по цепи морей вдоль побережья (причем половина пути была хорошо известна соотечественникам Барленнана) могли доставить спасательную команду близко к беспомощному аппарату. К сожалению, после этого оставалось еще около четырех тысяч миль по суше! В этом секторе побережья не было ни одной большой реки, которая сократила бы сухопутный участок хотя сколько-нибудь значительно. Между тем в пятидесяти милях от цели протекала речка, по которой «Бри» мог бы подняться без всякого труда; но она впадала в море, полностью изолированное от океана, где плавали соотечественники Барленнана. Этот океан представлял собой длинную, узкую и неровную цепочку морей, простирающуюся от района севернее экватора неподалеку от базы Лэкленда и почти до экватора на противоположной стороне планеты, причем она проходила довольно близко от южного полюса — довольно близко по месклинским меркам, конечно. Море, в которое впадала река, протекавшая поблизости от ракеты, было пошире и с более ровной береговой линией; устье реки приходилось на самую южную точку его побережья, и оно тоже простиралось за экватор, где омывало северную полярную шапку. Оно располагалось к востоку от первой цепи морей и было отделено от нее узким перешейком, тянущимся от полюса к экватору — узким опять-таки по меркам Месклина. Когда фотографии сложились в карту, Лэкленд отметил, что ширина перешейка колеблется от двух до семи тысяч миль.
— Хорошо бы найти проход, соединяющий эти два океана, — сказал однажды Лэкленд.
Месклинит, удобно расположившийся на своем лежбище по ту сторону окна, слабым жестом выразил согласие. Зима перевалила за середину, и большое солнце, опускаясь к северному горизонту, становилось все тусклее.
— Ты уверен, что такой проход вам неизвестен? — спросил Лэкленд. — В конце концов, эти снимки сделаны осенью, а по твоим словам, океанский уровень выше всего весной.
— Мы ничего не знаем о таком проходе в какое бы то ни было время года, — ответил капитан. — Про тот, второй океан, мы знаем, но очень мало. Слишком много народов населяют пространство между нашим океаном и тем, и завязать непосредственные контакты со всеми просто невозможно. На путешествие по перешейку из одного его конца в другой требуется два года; как правило, на это никто не решается. Товары на этом пути много раз переходят из рук в руки, и когда наши торговцы видят их в портах на западном побережье, бывает уже трудно определить, откуда они взялись. Если нужный нам проход существует, его следует искать здесь, вблизи от Края Света, где места почти совсем не исследованы. Карта, которую мы с тобой составляем, еще недостаточно полна. Во всяком случае, к югу отсюда осенью такого прохода нет; я это знаю, потому что сам проплыл вдоль всей береговой линии. Правда, не исключено, что этот самый берег в конечном счете выходит где-нибудь к нужному нам морю; мы прошли вдоль него на восток на несколько тысяч миль и просто не знаем, куда он тянется дальше.
— Насколько я помню, через две тысячи миль он снова загибается к северу через внешний мыс, Барл… Правда, когда я видел это, была осень. Хлопотливое это дело — составлять карту вашего мира. Слишком он изменчив. Нам бы подождать до следующей осени, по крайней мере тогда мы бы могли пользоваться нашей картой без оглядки. Но ведь до осени четыре земных года. Я не выдержу такого срока.
— А ты вернись на свою планету и пока отдохни… хотя мне очень не хочется, чтобы ты улетал.
— Боюсь, мне пришлось бы проделать очень длинный путь, Барленнан.
— Какой же?
— Видишь ли… Ваши меры здесь не годятся. Погоди-ка… луч света проходит расстояние, равное длине «края» Месклина за… э… за четыре пятых секунды. — Он показал, что это такое, на своих часах. Абориген следил с интересом. — А чтобы пройти отсюда до моего дома, тому же лучу потребовалось бы более одиннадцати наших лет… и около двух с четвертью ваших.
— Значит, твой мир так далеко, что его не видно? Ты никогда не рассказывал об этом раньше.
— Раньше я не был уверен, что мы с тобой научимся понимать язык друг друга. Да, мой мир отсюда не виден, но когда кончится зима и мы передвинемся на другую сторону от твоего солнца, я покажу тебе мое солнце.
Последняя фраза прозвучала для Барленнана совершенной загадкой, но он не стал на этом задерживаться. Единственные солнца, которые он знал, были яркий Белн, чей приход и уход творили день и ночь, и тусклый Эсстес, что в эту минуту светился на ночном небе. Менее чем через полгода, в середине лета, оба солнца будут рядом, и тогда тусклое солнце будет почти не видно; но Барленнан никогда не ломал голову над причинами этих передвижений.
Лэкленд отложил фотографию и погрузился в размышления. Весь пол в комнате был покрыт кое-как пригнанными фотоснимками; район, знакомый Барленнану лучше всего, был уже нанесен на карту во всех подробностях. Но предстояло еще много-много работы, прежде чем будет скартографирована область, где расположился аванпост землян; между тем, Лэкленда уже теперь беспокоили стыки фотоснимков. Будь это снимки шарообразных планет, вроде Земли и Марса, он мог бы без труда ввести поправки на должную проекцию по малой карте, которую он сейчас составлял и которая покрывала весь стол в углу комнаты; но Месклин даже отдаленно не напоминал шар. Как уже давно понял Лэкленд, пропорции Чаши на борту «Бри» — эквивалента земного глобуса — были в общем правильными. Чаша имела шесть дюймов в поперечнике и четверть дюйма в глубину, и кривизна ее была хоть и плавной, но неоднородной.
К трудностям, связанным со стыковкой фотографий, добавлялось еще то обстоятельство, что поверхность планеты была сравнительно ровной, почти без резко выраженных топографических особенностей. И даже там, где были горы и равнины, дело осложнялось неодинаковым расположением теней на соседних снимках. Стремительный бег большого солнца, проносившегося от горизонта к горизонту менее чем за десять минут, сильно осложнял принятый процесс фотографирования; последовательные снимки одной и той же серии зачастую производились при освещении с диаметрально противоположных направлений.
— Мы все время топчемся на месте, Барл, — устало произнес Лэкленд. — Игра стоила бы свеч, если бы мы наверняка знали, что проход существует, но, по твоим словам, его нет. Ты же моряк, а не начальник сухопутного каравана; эти четыре тысячи миль по суше, и как раз там, где гравитация максимальна, нас доконают.
— Значит, те знания, которые дают вам возможность летать, не могут помочь вам изменить вес?
— Нет, — Лэкленд усмехнулся. — Возможно, со временем этому нас научат данные, зарегистрированные аппаратурой на ракете, которая застряла у вас на южном полюсе. Для того мы и отправляли эту ракету, Барленнан; сила тяжести на полюсах твоей планеты самая огромная во всей доступной нам Вселенной. Существует множество других миров, более массивных, нежели Месклин, и расположенных ближе к нам, но они вращаются не так, как ваш мир, и все они почти шарообразны. Нам нужны были данные измерений в этом чудовищном поле тяготения — самых различных измерений. Стоимость аппаратуры, которая была разработана для этого и послана сюда на ракете, невозможно выразить в известных тебе числах; когда выяснилось, что ракета не выполняет сигнал-команду «взлет», это подорвало престиж правительств десяти планет. Мы должны получить эти данные, хотя бы для этого пришлось рыть канал, чтобы вывести «Бри» в тот, другой океан.
— А что они измеряли, эти аппараты на ракете? — спросил Барленнан.
Уже в следующее мгновение он раскаялся, что задал этот вопрос; такое любопытство могло насторожить Летчика, и он мог заподозрить неладное относительно истинных намерений капитана. Однако Лэкленд, видимо, счел вопрос вполне естественным.
— Боюсь, что объяснить это будет затруднительно. У тебя просто нет подготовки, чтобы усвоить такие понятия, как «электрон» и «нейтрон», «магнетизм» и «квант». Может быть, проще было бы рассказать тебе о двигателе ракеты, но я и в этом сомневаюсь.
Было очевидно, что Лэкленд ничего не подозревает, но Барленнан все же решил переменить тему.
— А если поискать снимки, на которых показана береговая линия и суша к востоку отсюда? — спросил он.
— Понимаешь, меня все-таки не оставляет надежда, что эти океаны где-то соединяются, — отозвался Лэкленд. — Не мог же я запомнить все досконально. Может быть, дальше к северу, у самой полярной шапки… Как вы переносите холод?
— Когда море замерзает, мы испытываем неприятные ощущения, но это вполне терпимо… если не становится слишком уж холодно. Почему ты спрашиваешь?
— Очень и очень возможно, что вам придется идти вплотную к северной полярной шапке. Впрочем, посмотрим… — Летчик покопался в куче отпечатков и вскоре вытащил из нее тонкую пачку. — Это где-то здесь… — Он помолчал с минуту. — Ага, вот оно. Этот снимок был сделан с внутреннего края кольца, Барл, с высоты в шестьсот миль при помощи узкоугольного фототелеобъектива. Вот главная береговая линия, вот большой залив, а вот здесь, на его южной стороне, маленький залив, где стоит «Бри». Это снято еще до того, как была построена база… хотя ее все равно не было бы заметно. А теперь начнем подборку сначала. Где лист восточное этого?..
Он опять замолчал. Месклинит зачарованно смотрел, как перед ним возникает четкая карта мест, которых он никогда не видел. Некоторое время казалось, что положение безнадежно, потому что береговая линия, как и думал Лэкленд, постепенно загибалась к северу; действительно, в тысяче двухстах милях к западу и в четырехстах или пятистах милях к северу океан, как видно, кончался — берег вновь повернул на запад. В этом месте в океан впадала огромная река, и, надеясь, что она окажется проливом, ведущим к восточному морю, Лэкленд принялся подбирать снимки верховьев этого могучего потока. Весьма скоро он был разочарован, ибо в двухстах пятидесяти милях от устья обнаружился целый ряд порогов, а к западу от них огромная река быстро превратилась в обыкновенную речку. В нее впадало множество таких же небольших потоков; видимо, она являлась главной артерией обширного бассейна, господствующего в этой области планеты. Стремясь проследить ее русло среди множества притоков, Лэкленд продолжал подбирать снимки западной части. Барленнан следил за ним с интересом.
Насколько можно было различить, выше по течению русло главного потока поворачивало на юг. Развернув мозаику фотоснимков в этом направлении, они обнаружили значительный горный хребет, и землянин, подняв глаза, сокрушенно покачал головой. Барленнан уже знал, что означает этот жест.
— Не останавливайся, — попросил он. — Почти такой же хребет тянется посреди моей страны, а она расположена на узком полуострове. По крайней мере доведи карту до того места, где можно посмотреть, как текут реки по другую сторону этого хребта.
Лэкленд повиновался без особой охоты — он слишком хорошо помнил материк Южной Америки, чтобы поверить в возможность симметрии, на которую, видно, рассчитывал месклинит. Хребет оказался довольно узким и тянулся с запада-северо-запада на восток-юго-восток; к изумлению землянина, «водные» пути по другую сторону хребта весьма скоро обнаружили тенденцию к слиянию в одну большую реку. Река эта милю за милей текла примерно параллельно хребту, постепенно расширяясь, и снова в душе Лэкленда затеплилась надежда. Пятьюстами милями ниже она превратилась в обширный эстуарий, незаметно переходящий в «воды» восточного океана. Лэкленд работал лихорадочно, едва вспоминая о еде и даже об отдыхе, который был ему так необходим при колоссальной силе тяготения Месклина; и вот наконец весь пол комнаты покрыла новая карта — прямоугольник, представляющий пространство в две тысячи миль с запада на восток и в тысячу миль с юга на север. На восточном краю отчетливо виднелись большой залив и крошечная бухта; большая часть пространства на западном краю была занята однородной поверхностью океана. Посредине простирался барьер суши.
Он не был широк; в самом узком его месте, примерно в пятистах милях к северу от экватора, расстояние от берега до берега составляло едва восемьсот миль, да еще его значительно сокращали судоходные русла больших рек. Вероятно, не более трехсот миль, часть из которых занимал хребет, отделяли «Бри» от далекой цели, такой желанной для землянина. Три сотни миль; по месклинским меркам — всего один шаг.
К сожалению, для месклинских моряков это было гораздо больше, нежели один шаг. «Бри» все еще находился на берегу другого океана; и Лэкленд, уставившись на мозаичную карту у себя под ногами, так и сказал об этом своему крошечному приятелю. Он не ожидал ответа; в лучшем случае он надеялся, что месклинит печально согласится с ним; ведь его утверждение было самоочевидным. Однако абориген неожиданно ответил:
— Все будет в порядке, если у тебя найдется побольше металлических листов, на каких мы тащили тебя и наше мясо.

6. Волокуша

Лэкленд смотрел из окна в глаза моряку, пока смысл слов этого крошечного существа не проник в его сознание; затем он резко выпрямился, насколько это позволила утроенная сила тяжести.
— Ты собираешься тащить «Бри» через перешеек на волокуше, как вы тащили меня?
— Не совсем так. Корабль намного тяжелее, и нас опять подведет сила сцепления. Я имел в виду, что это ты потащишь корабль другим танком.
— Понимаю. По… понимаю. Разумеется, это будет нетрудно, если нам не встретится местность, непроходимая для танка. Но согласишься ли ты и твоя команда на такой поход? Достаточно ли будет того немногого, что мы в состоянии сделать для вас, чтобы отплатить вам за эти новые трудности, за такое далекое путешествие?
Барленнан вытянул клешни, что у месклинитов означало улыбку.
— Так будет гораздо лучше, чем то, что мы планировали сначала. Много товаров с берегов восточного океана доставляют в нашу страну долгими караванными путями по суше; к тому времени, когда они достигают портов нашего моря, цены на товары неимоверно поднимаются, и честному торговцу уже невозможно извлечь из них нормальную прибыль. А если я получу их прямо на месте… Для меня это, несомненно, дело стоящее. Конечно, ты должен обещать, что на обратном пути снова переправишь нас через этот перешеек.
— О чем может быть разговор, Барл! Я уверен, что мои товарищи с радостью согласятся. Но как насчет самого путешествия по суше? Ты ведь сам говорил, что эта страна тебе неизвестна; а вдруг твоя команда испугается новых земель, высоких гор, животных, которые, может быть, окажутся более крупными, чем у тебя на родине…
— Нам не впервой глядеть в глаза опасности, — отозвался месклинит. — Я уже сумел привыкнуть к высоте… даже к крыше твоего танка. А что касается животных, то ведь у «Бри» есть оружие — огонь; и ни одно животное на суше не сравнится по размерам с теми, что плавают в океане.
— Ты прав, Барл. Ладно. Видит бог, я не старался тебя отговаривать. Я только хотел увериться, что ты все хорошо продумал. Ведь идти на попятный в середине пути будет трудно…
— Это я понимаю, Чарлз, ты не бойся. Сейчас мне пора на корабль; снова собираются тучи. Я расскажу команде, что мы задумали; и если кто-нибудь из них испугается, я им напомню, что прибыль будет распределяться в зависимости от званий. Ни у кого из команды страх не пересилит желания обогатиться.
— А как ты? — смеясь спросил Лэкленд.
— О, я не боюсь.
С этими словами месклинит исчез в ночи, и Лэкленд так и не понял, что он, собственно, имел в виду.

Ростен, услыхав об этом новом плане, разразился ядовитыми выпадами насчет того, что Лэкленд готов предлагать любые бредовые идеи, лишь бы заполучить танк.
— Впрочем, может, из этого что-нибудь и выйдет, — ворчливо признал он. — Какую же волокушу нужно для океанского лайнера твоего друга? Какой он величины?
— «Бри» имеет около сорока футов в длину и пятнадцати в ширину; осадка у него, по-моему, пять или шесть дюймов. Он составлен из множества плотиков примерно три фута на полтора, связанных между собой таким образом, что каждый из них двигается достаточно свободно… Я догадываюсь, для чего это нужно.
— Гм. Я тоже. Если бы в полярных областях обычное судно такой длины оказалось между двумя волнами и середина у него провисла бы, оно бы сейчас же развалилось на куски. Как этот корабль ходит?
— На парусах; на двадцати или тридцати плотиках установлены мачты. Подозреваю, что на некоторых имеются и выдвижные кили; когда корабль вытаскивают на берег, их убирают; впрочем, Барленнана я об этом как-то не спрашивал. Не знаю, насколько у них здесь развита парусная техника, но судя по тому, как небрежно он говорит о долгих плаваниях в открытом океане, ходить против ветра они умеют.
— Видимо, это так. Хорошо, мы изготовим здесь у нас подходящую волокушу из легкого металла и как только закончим, переправим к вам.
— До конца зимы лучше не переправляйте. Если вы оставите ее далеко от берега, ее завалит снегом, а если на самом берегу, то, когда уровень океана поднимется, как ожидает Барленнан, кому-нибудь придется нырять за нею.
— Что же он не поднимается до сих пор? Ползимы уже позади, и в некоторых областях южного полушария выпадает огромное количество осадков…
— А почему вы спрашиваете об этом меня? Спросите своих метеорологов, если только они у вас не свихнулись, пытаясь изучить эту планету. У меня своих дел по горло. Когда я получу новый танк?
— Когда сможете им воспользоваться; кончится зима, тогда и получите. Но если вы взорвете и этот, тогда не пойте, чтобы вам дали еще один. Ближе, чем на Земле, танков нигде нет.
Барленнан, явившийся через несколько сотен дней, выслушал краткий отчет об этом разговоре с полным удовлетворением. Его команда приняла сообщение о предстоящем походе восторженно; помимо соблазна больших барышей, в каждом моряке жила и тяга к приключениям, та самая, которая завлекла Барленнана так далеко от родных мест.
— Как только прекратятся бури, мы выступаем — объявил он Лэкленду.
— На суше будет еще много снега; это нам поможет идти по местности, где грунт иной, чем песок.
— Я думаю, для танка это безразлично, — заметил Лэкленд.
— А для нас — нет, — возразил Барленнан. — Свалиться от тряски с палубы, конечно, не так уж опасно, но тряска очень неприятна во время приема пищи. Ты уже наметил курс, которым мы двинемся?
— Как раз занимаюсь этим. — Землянин достал карту и показал результаты своей работы. — Как мы с тобой решили, кратчайший маршрут имеет тот недостаток, что мне пришлось бы тащить вас через горный хребет. Возможно, это бы и удалось, но я боюсь за твою команду. Я ведь не знаю, какой высоты эти горы, но на вашей планете лучше избегать любой высоты. Поэтому я разработал маршрут, который показан здесь красной линией. Сначала он идет вверх по реке, что впадает в большой залив по нашу сторону от мыса. Длина этого участка составляет тысячу двести миль — если не считать мелких извивов реки, которые мы, скорее всего, будем просто срезать. Затем около четырехсот миль пойдем напрямик, пока не достигнем верховьев другой реки. Здесь вы сможете спустить корабль на воду или я по-прежнему поташу вас на буксире — там посмотрим, как будет быстрее и удобнее. Хуже всего здесь то, что большая часть маршрута проходит в трехстах или четырехстах милях южнее экватора — для меня это означает увеличение тяжести еще на половину «g». Впрочем, я как-нибудь выдержу.
— Если ты в этом уверен, значит, это действительно лучший вариант, — заявил Барленнан, тщательно изучив карту. — На буксире у тебя мы пройдем, вероятно, быстрее, нежели под парусами — на реках наверняка слишком тесно, чтобы маневрировать галсами.
Последнее слово он произнес на своем языке, а затем объяснил Лэкленду, что оно означает. И Лэкленд был доволен: очевидно, он имел правильное представление об уровне мореходного дела у соплеменников Барленнана.
После обсуждения маршрута делать Лэкленду было практически нечего до тех пор, пока Месклин, двигаясь по своей орбите, не подойдет к точке весеннего равноденствия. Впрочем, ждать оставалось недолго; зимнее солнцестояние в южном полушарии приходилось почти точно на тот момент, как гигантская планета оказывалась ближе всего к своему солнцу: орбитальное движение в осенний и зимний периоды было необычайно быстрым. Каждое из этих времен года продолжалось чуть дольше двух зимних месяцев; с другой стороны, лето и весна длились по восемьсот тридцать дней — грубо говоря, по двадцать шесть месяцев. Времени для похода было вполне достаточно.
Вынужденное безделье Лэкленда не разделяла команда на борту «Бри». Приготовления к сухопутному походу были тем более многочисленны и сложны, что никто из команды не знал, с чем им придется столкнуться. Возможно, весь поход им придется питаться из корабельных запасов, а возможно, животный мир в глубине перешейка окажется богатым и разнообразным и обеспечит их не только свежим мясом, но и товарами, если шкуры и кости будут кондиционными. Возможно, путешествие будет вполне безопасным, как, по мнению моряков, безопасны все сухопутные путешествия, а может быть, их подстерегают опасности со стороны как неживой, так и живой природы. Что касается неживой природы, то тут они ничего не могли сделать и целиком полагались на Летчика. Зато средства борьбы с опасными животными были приведены в полную боевую готовность. Были изготовлены увесистые дубины, неподъемные в более высоких широтах даже для Харса и Тербланнена; найдены растения, накапливающие в своих стеблях кристаллы хлора, которыми пополнили баки огневого боя. Месклиниты, конечно, не знали метательных орудий; мысль о них не могла родиться в мире, обитатели которого не имели случая видеть падающий предмет, потому что предметы в нем падают настолько быстро, что их нельзя увидеть. Пуля пятидесятого калибра, выпущенная горизонтально на полюсе Месклина, пролетев сто ярдов, упала бы на сто футов. После бесед с Лэклендом Барленнан с грехом пополам усвоил концепцию «бросания» и даже подумывал спросить у Летчика, можно ли на этом принципе сконструировать оружие; но в общем он решил рассчитывать на более знакомые боевые средства. Лэкленд же, поразмыслив, пришел к выводу, что в походе им могут встретиться племена, освоившие лук и стрелы. И он сделал несколько больше, чем Барленнан: он обрисовал положение Ростену и попросил, чтобы буксирный танк оснастили сорокамиллиметровой пушкой для стрельбы термитными и фугасными снарядами. Поворчав, как обычно, Ростен неохотно уступил.
Волокушу сделали быстро и без труда; листового металла было сколько угодно, а само изделие, конечно, не отличалось сложностью. По совету Лэкленда доставку волокуши на поверхность Месклина задержали, поскольку бури все еще несли с собой огромные массы метанового снега вперемешку с замерзшим аммиаком. Уровень океана в экваториальном поясе долго не повышался, и метеорологи уже принялись отпускать в адрес Барленнана злые шуточки, выражая сомнение в его правдивости и в его лингвистических способностях; но с приближением весны, по мере того как солнечный свет все больше освещал южное полушарие, по мере того как получались все новые и новые фотоснимки и сопоставлялись с прежними, полученными прошлой осенью, «хозяева погоды» становились все молчаливее; все чаще можно было видеть, как они бесцельно бродят вокруг базы, обалдело бормоча себе что-то под нос. Уровень океана в высоких широтах уже повысился на несколько сотен футов, как и предсказывал абориген, и продолжал расти прямо-таки на глазах. Разность океанских уровней в одно и то же время на одной и той же планете ставила метеорологов-землян в тупик; ни о чем подобном никогда не слыхивали и ученые с других планет, работавшие в составе экспедиции. «Хозяева погоды» ломали над этим головы, а между тем солнце передвинулось на юг за экватор и в южном полушарии Месклина началась астрономическая весна.
Еще задолго до этого бури ослабели и стали намного реже — отчасти потому, что из-за сплющенности планеты резко сократилось количество радиации, попадающей на северную полярную шапку сразу после зимнего солнцестояния, а частично и из-за того, что расстояние Месклина от солнца за то же время увеличилось почти наполовину. Барленнан тогда же предложил начать поход с наступлением астрономической весны, не проявив при этом озабоченности насчет равноденственных штормов.
Лэкленд сообщил об этом работникам базы на внутренней луне, и те незамедлительно приступили к операции по доставке ему танка и волокуши; все было подготовлено уже давно.
Операция предусматривала два рейса грузовой ракеты, хотя волокуша была очень легкой, а тяга, развиваемая водородно-железными двигателями, — фантастически мощной. Сначала переправили волокушу — с таким расчетом, чтобы команда «Бри» успела подтащить к ней корабль до возвращения ракеты с танком; но Лэкленд настоял, чтобы посадка была произведена как можно дальше от корабля, поэтому неуклюжую махину оставили возле купола, чтобы потом перетащить ее к берегу при помощи танка. Танк повел сам Лэкленд, а экипаж ракеты стоял возле него — всем хотелось поглазеть на аборигенов и, если понадобится, оказать им помощь в погрузочных работах.
Впрочем, помощь землян не понадобилась. В условиях тяготения, всего в три раза превосходящего земное, аборигенам ничего не стоило бы приподнять свой корабль и протащить его на себе какое угодно расстояние. Лишь непреодолимая боязнь оказаться под такой махиной вынудила их прибегнуть к помощи тросов. И они без всякого труда поволокли его по берегу — разумеется, при этом каждый член экипажа намертво вцеплялся для упора в какое-нибудь деревце своими могучими клешнями. «Бри» со свернутыми парусами и убранным выдвижным килем легко скользнул по песку на сверкающую металлическую поверхность волокуши. Заботы Барленнана о том, чтобы корабль не примерз за зиму к берегу, полностью себя оправдали; вдобавок за последние недели уровень океана начал подниматься, как он уже поднялся на юге. Наступающее море вынудило Барленнана оттащить корабль ярдов на двести в глубь суши; при случае оно, конечно, растопило бы и лед вокруг корабля.
Конструкторы волокуши на далеком Турее оборудовали свое детище многочисленными отверстиями и крепительными планками, что позволило морякам прочно закрепить «Бри». Применяемые для этого тросы показались Лэкленду поразительно тонкими, но аборигены, видимо, ничуть в них не сомневались. И не зря, подумалось землянину; ведь эти самые тросы держали корабль на берегу во время таких бурь, когда сам Лэкленд и думать не смел высунуть нос из купола даже в своем скафандре. И он подумал, что не лишним будет попытаться выяснить, смогут ли эти месклинские тросы и ткани служить в земных условиях.
Тут ход его мыслей был прерван: явился Барленнан и сообщил, что на корабле и на волокуше все готово. Волокушу привязали к танку буксирным канатом; в танк погрузили продовольствие на несколько дней. По плану было решено по мере необходимости снабжать Лэкленда продовольствием с помощью ракет; ракеты будут садиться на грунт далеко впереди по курсу экспедиции, чтобы не смущать аборигенов. Выходить за припасами Лэкленд решил как можно реже; после злосчастной аварии он дал себе слово допускать месклинский «воздух» в двигательные отсеки машины только тогда, когда это будет вызвано крайней необходимостью.
— Ну так в путь, дружище, — сказал он Барленнану. — Отдых мне понадобится только через несколько часов, а за это время мы пройдем вверх по течению порядочное расстояние. Хорошо бы, конечно, если бы ваши сутки были такой же длины, как земные; вести машину по снежной целине в темноте не очень-то весело. Даже твоей команде будет не под силу вытащить танк из какой-нибудь ямы или трещины…
— Да, наверное, — отозвался капитан, — хотя здесь, у Края Света, я не могу с уверенностью полагаться на свое суждение относительно веса предметов. Впрочем, на мой взгляд, риск не так уж велик; снег сухой, и большие ямы будут видны.
— А вдруг его нанесло до краев?.. Ладно, об этом будем думать, когда произойдет беда, если она вообще случится. Все по местам!
Он забрался в танк, задраил за собой дверцу, выкачал месклинскую атмосферу и наполнил кабину земным воздухом из баллонов. В небольшом прозрачном баке с водорослями для обновления воздуха замерцали первые пузырьки. Крошечная спектрометрическая «нюхалка» оповестила Лэкленда, что содержание водорода в атмосфере танка пренебрежимо мало; тогда Лэкленд без дальнейших колебаний врубил ходовые двигатели и повел машину с ее громоздким прицепом прямо на восток.
Почти плоская равнина вокруг залива постепенно оставалась позади. Примерно через сорок суток они прошли миль пятьдесят и оказались среди волнистых холмов высотой от трехсот до четырехсот футов. Лэкленд остановил танк, чтобы выспаться. Никаких происшествий за это время не случилось, в танке и на волокуше все шло как по маслу. Барленнан сообщил по радио, что команда в восторге от путешествия и что никто на непривычное безделье не жалуется. Танк шел со скоростью около пяти миль в час; это было намного быстрее обычной скорости месклинита при передвижении ползком; но кое-кто из команды уже выбирался за борт и пробовал передвигаться другими способами. Еще никто из них не отваживался на прыжки, однако были все основания предполагать, что в самом скором времени у Барленнана появятся подражатели — те, кто, подобно ему, начнут спокойно относиться к падениям.
Никаких животных они пока не видели, но время от времени на снегу попадались крошечные цепочки следов, оставленных, вероятно, существами, на которых команда охотилась еще зимой. Растительность здесь была совершенно иной; местами снега не было видно под массой травянистых стеблей, проросших сквозь сугробы, а один раз команда была потрясена видом растения, которое показалось Лэкленду похожим на небольшое дерево его родной планеты. Никогда прежде месклиниты не видели растений такой высоты.
Пока Лэкленд отсыпался в тесной кабине, команда рассеялась по окрестностям. Моряками руководило не только стремление раздобыть свежее мясо; они искали главным образом что-нибудь пригодное для торговли. Всем им было известно множество видов растений, которые Лэкленд назвал специями, но ни одного из них поблизости не нашлось. Многие содержали зерна, почти все имели листовидные придатки и корни; беда заключалась в том, что без риска для жизни не было никакой возможности определить, годятся ли они в пищу. Никто из команды Барленнана не был столь опрометчивым или наивным, чтобы попробовать на вкус растения неизвестного вида; каждый знал, что очень многие растения на Месклине защищают себя необыкновенно сильными ядами. Обычно в подобных случаях месклиниты прибегали к помощи небольших зверьков, которых держали в качестве домашних животных: то, что съедобно для «парска» или «терни», можно было есть без опаски. К сожалению, единственное такое животное на борту «Бри» не перенесло зимы — вернее, пребывания на экваторе; оно было унесено первым же порывом зимней бури, так как его владелец не успел его привязать.
Конечно, моряки притащили на корабль множество образцов растений, которые показались им на вид подходящими, но никто не знал, что делать с этими находками. Лишь вылазка Дондрагмера увенчалась некоторым успехом; у него было более развитое воображение, нежели у остальных, ему пришло в голову заглянуть под камни, и он перевернул множество валунов и булыжников. Вначале ему было не по себе, но вскоре он успокоился и по-настоящему увлекся этим необыкновенным делом. Даже под самыми тяжелыми валунами оказалось множество интересных вещей; в конце концов он вернулся на корабль с грузом предметов, которые все решили считать яйцами. Ими тут же занялся Карондрасс (пробовать животные продукты никто не опасался), и предположение подтвердилось. Это действительно оказались яйца, причем весьма вкусные. И лишь когда было съедено последнее, кому-то пришло в голову, что надо было бы попробовать высидеть несколько штук — посмотреть, кто из них выведется. Тогда Дондрагмер сделал следующий шаг: он высказал предположение, что высиженные животные, возможно, заменят экипажу погибшего «терни». Его идея была воспринята с энтузиазмом, на поиски яиц немедленно вышло несколько отрядов. К тому времени как Лэкленд проснулся, «Бри» превратился в настоящий инкубатор.
Удостоверившись, что вся команда до последнего моряка вернулась на борт, Лэкленд вновь завел двигатель и повел танк дальше на восток. В течение последующих дней холмы становились все выше; экспедиция дважды пересекала метановые речки — к счастью, настолько узкие, что волокуша могла бы послужить там мостом. Высота холмов росла постепенно, и это было очень хорошо, ибо многие моряки все еще испытывали неприятные ощущения, когда им случалось взглянуть с вершины вниз.
И вот дней через двадцать на втором переходе все они мгновенно забыли о страхе высоты, так их поразило то, что внезапно открылось перед ними.

7. Каменный оплот

Раньше они видели холмы с отлогими склонами, давным-давно заглаженными ветрами и бурями. Не было никаких признаков ям и расщелин, чего Лэкленд так опасался перед выступлением в поход. Вершины были гладкими и закругленными, так что переход через них был бы почти незаметен, даже если бы экспедиция двигалась намного быстрее. Но, преодолев один из таких подъемов, все они были поражены видом следующего холма, открывавшегося впереди.
Он был длиннее всех других холмов и был похож скорее не на округлый курган, а на барьер поперек пути; но прежде всего бросались в глаза его очертания. Вершина его была не гладкая, плавная кривая, характерная для других холмов, а на первый взгляд как бы в зазубринах. Приглядевшись же, можно было различить, что этот холм увенчан рядом валунов, расположенных столь упорядочение, что это сразу наводило на мысль о разумности действовавшей там силы. Размеры валунов были самые разнообразные — от громадин величиной с танк Лэкленда до булыжников с баскетбольный мяч, — но все они имели в общем шарообразную форму. Лэкленд немедленно остановил машину и схватился за бинокль — он был без шлема, хотя и в скафандре. Барленнан, начисто забыв о своей команде, совершил прыжок через двадцать ярдов, отделявших палубу «Бри» от танка, и благополучно опустился на крышу танка, где давно уже специально для него был установлен один из радиоаппаратов. Он заговорил чуть ли не прежде, чем его ноги коснулись металла:
— Что там такое Чарлз? Может быть, это город, о котором ты мне рассказывал, когда мы беседовали о твоем мире? Но он совсем не похож на города из твоих фильмов…
— А я-то думал, что объяснять будешь ты! — отозвался Лэкленд. — Конечно, никакой это не город, да и камни расположены слишком далеко друг от друга, так что это не может быть стеной или крепостью, если я не ошибаюсь… Ты не замечаешь вокруг них какого-либо движения? Я в бинокль не вижу ничего, но, может быть, у тебя зрение острее?
— Я различаю только, что вершина холма изрезана, и если ты утверждаешь, что там разбросаны камни, мне придется верить тебе на слово, пока мы не приблизимся. И уж, разумеется, никакого движения я там не замечаю. По-моему, на таком расстоянии вообще невозможно увидеть кого-нибудь моего роста.
— Тебя бы я разглядел на таком расстоянии и без бинокля, только не смог бы сосчитать твоих глаз и рук. С биноклем же я могу совершенно смело утверждать, что на вершине никого нет. Но все равно я готов поклясться, что эти камни попали туда не случайно. Нам надо держаться настороже. Предупреди команду.
Лэкленд отметил про себя слабость зрения Барленнана; впрочем, если бы он был хорошим физиком, то давно уже догадался бы об этом по размерам глаз аборигена.
Они подождали несколько минут, пока солнце не передвинулось и не озарило места, скрытые до того в тени, но не увидели там ничего движущегося, кроме теней, и в конце концов Лэкленд вновь включил двигатель. Пока они спускались по склону, солнце село. На танке был всего один прожектор, которым Лэкленд освещал грунт прямо перед машиной, поэтому им не было видно, что движется возле камней на вершине холма — и движется ли что-нибудь вообще. Восход солнца наступил, когда они пересекали очередной ручей; затем снова начался подъем. Напряжение нарастало. С минуту или две ничего нельзя было различить, поскольку солнце било путешественникам прямо в глаза; затем оно поднялось и стала отчетливо видна вершина холма. Никто не мог заметить каких-либо изменений по сравнению с предыдущей ночью. Правда, у Лэкленда да и у месклинитов возникло смутное ощущение, будто камней стало больше, но, поскольку никто не догадался раньше сосчитать их, доказать это было невозможно.
При скорости пять миль в час несколько минут ушло на то, чтобы добраться до вершины, и к этому моменту солнце было уже у них за спиной. Лэкленд еще раньше отметил, что в некоторых случаях пространство между крупными валунами было достаточно широким для танка с волокушей, и, приближаясь к гребню, свернул к одному из таких проходов. Гусеницы заскрежетали по небольшим булыжникам, и на мгновение Дондрагмер на палубе «Бри» подумал было, что танк напоролся на один из этих булыжников, потому что машина вдруг резко остановилась. Барленнан неподвижно торчал на крыше танка, и взгляд его был прикован к тому, что открылось внизу. Летчика, конечно, не было видно, и помощнику пришло в голову, что землянин тоже настолько поглощен открывшимся перед ним зрелищем, что забыл об управлении машиной.
— Что там такое, капитан? — окликнул он и жестом приказал канонирам занять места у баков огневого боя. Остальная команда, не дожидаясь приказаний, рассыпалась по внешним плотикам с дубинами, ножами и копьями наготове.
Некоторое время Барленнан не отзывался, и помощник уже хотел отдать приказ группе моряков сойти на грунт для прикрытия танка (он ничего не знал о скорострелке, установленной на машине), когда капитан оглянулся, увидел, что происходит, и сделал успокаивающий жест.
— По-моему, опасности нет, — произнес он. — Никакого движения не видно, но это больше всего похоже на город. Погодите немного. Летчик протянет вас вперед, и вы увидите все, не сходя с корабля.
Перейдя на английский язык, он обратился с этим предложением к Лэкленду. Тот без лишних слов двинул машину вперед, и сейчас же обстановка внизу изменилась.
Когда Лэкленд только выехал на гребень и остановился, перед ним и Барленнаном (который видел все менее отчетливо) открылась широкая, не очень глубокая чашевидная долина, ее со всех сторон плотно обступали холмы, подобные тому, на котором они находились. Дно лощины должно было бы представлять собой озеро, так как нигде не было видно стоков для дождей и тающих снегов. Затем Лэкленд заметил, что на внутренних склонах холмов снега нет; они были совершенно голые. И топография их была весьма странной.
Она никак не могла иметь естественное происхождение. От гребня начинались ведущие вниз широкие мелкие каналы. Располагались они на редкость правильно; разрез холмов по горизонтальной плоскости, проходящей чуть ниже уровня, где эти каналы начинались, напоминал ряды океанских волн. Каналы вели вниз по склонам к центру долины и становились все уже и все глубже — они словно бы предназначались для направления дождевой «воды» в центральный резервуар. Но это предположение не выдерживало критики, так как не все каналы смыкались в центре — не все даже достигали центра, хотя все они доходили до сравнительно ровного и небольшого пространства на дне лощины. Еще интереснее, нежели сами каналы, были разделявшие их насыпи. Естественно, по мере того как каналы становились глубже, они выделялись все резче. В верхней части склонов это были плавно закругленные гребни, но ниже склоны их становились все круче, пока не превращались в настоящие стены, перпендикулярные дну каналов. Некоторые из этих стен тянулись почти до самого центра долины. Не все они были направлены в одну и ту же точку, временами они немного изгибались, что придавало им сходство не столько со спицами колеса, сколько с фланцами центробежного насоса.
Лэкленд оценил на глаз ширину каналов и разделяющих их насыпей — стен в пятнадцать-двадцать футов. Стены сами по себе были достаточно толстыми, чтобы устроить в них жилища — особенно для живых существ величиной с месклинитов. Изобилие отверстий в нижней части стен подтверждало мысль о том, что это действительно жилища. Наблюдение в бинокль показало, что к отверстиям, расположенным выше дна, ведут своеобразные трапы; и еще не увидев ни одного живого существа, Лэкленд уверился, что перед ним действительно город. Очевидно, обитатели его жили в разделительных стенах, а все это сооружение построено с той целью, чтобы удалять избыток дождевой «воды». Ему и в голову не пришло задать себе вопрос: если они так стремятся избавиться от жидкости, почему же они не живут на наружных склонах?
Он додумался до этого лишь когда Барленнан обратился к нему с просьбой перетащить «Бри» через вершину холма, пока не наступила ночь. И едва танк тронулся с места, как в отверстиях, которые он счел дверями, возникли очертания множества темных фигур; на таком расстоянии разглядеть их в подробностях было невозможно, но несомненно, это были живые существа. Лэкленд приложил героические усилия, чтобы не остановить танк и не схватиться за бинокль; он довел дело до конца и перетащил «Бри» на место, откуда команда могла видеть все.
Впрочем, как оказалось, нужды торопиться не было. Пока Лэкленд маневрировал с буксиром, обитатели города, не двигаясь, наблюдали за пришельцами, и до захода солнца у землянина осталось несколько минут, чтобы хорошенько рассмотреть всю картину. Даже в бинокль многого не было видно, потому что жители выползли из своих обиталищ не полностью; но то, что было на виду, не оставляло никаких сомнений: они принадлежали к той же расе, что и соплеменники Барленнана. Тела у них были длинные и напоминали гусениц; несколько глаз (сосчитать на таком расстоянии было трудно) располагались на самом переднем сегменте тела; руки, как и у Барленнана, заканчивались клешнями. Они были красно-черного цвета, причем черный преобладал, как и в команде «Бри».
Барленнан был не в состоянии все это разглядеть, но Лэкленд торопливо описал их ему прежде, чем город внизу погрузился в ночную темноту. Когда он замолчал, капитан вкратце пересказал услышанное напряженно ожидавшей команде. Потом Лэкленд спросил:
— Тебе приходилось слышать о народах, которые живут на Краю Света, Барл? Может, они тебе известны и даже говорят на твоем языке?
— В высшей степени сомнительно. Я рассказывал тебе, что мои соплеменники начинают чувствовать себя нехорошо уже к северу от широты ста «g», как ты однажды ее назвал. Я знаю несколько языков, но совершенно невозможно, чтобы на них говорили в этих местах.
— Что же мы будем делать? Обойдем этот город или двинемся прямо через него — в надежде, что его жители настроены не слишком воинственно? Мне, признаться, очень хотелось бы взглянуть на него поближе, но нам дано ответственное задание, и я боюсь рисковать. В конце концов ты знаешь свою расу лучше, чем я. Как ты полагаешь, чего можно от них ожидать?
— Ну, тут раз на раз не приходится. Возможно, их до полусмерти напугает танк… или то, что я сижу на крыше твоего танка, хотя здесь, на Краю Света, жители, возможно, начисто лишены нормального страха высоты. В наших странствиях мы встречали много диковинных народов; иногда нам удавалось торговать, иногда приходилось сражаться. А вообще я сказал бы так. Если мы спрячем оружие и выставим напоказ товары, то они как следует присмотрятся, прежде чем напасть. Я за то, чтобы спуститься в город. Как, по-твоему, пройдет волокуша по дну этих каналов?
Лэкленд помолчал.
— Об этом я как-то не подумал, — признался он. — Значит, прежде всего нам нужно тщательно измерить их ширину. Возможно лучше будет, если сначала танк спустится в город без волокуши — с тобой и с теми из команды, кто согласится ехать на крыше. Кстати, тогда у нас и вид будет более мирный… Они, должно быть, уже заметили оружие у твоих моряков, и если мы оставим корабль…
— Никакого оружия они не заметили, разве что зрение у них намного сильнее нашего, — возразил Барленнан. — Но в общем я согласен, что сначала надо спуститься на танке и промерить ширину… Нет, мы сделаем еще лучше. Давай перетащим волокушу на противоположную сторону долины, оставим ее там, а сами спустимся вниз. Нет никакой необходимости рисковать кораблем в этих узких каналах.
— Это идея! Конечно, так будет лучше всего. Сделай милость, сообщи команде наше решение и спроси, кто хочет потом спуститься с нами на танке.
На том и согласились. Барленнан сейчас же вернулся на «Бри», чтобы переговорить с командой. Из осторожности он не хотел кричать с крыши танка, хотя и понимал, что вряд ли жители города услышали бы его на таком расстоянии или поняли бы его речь.
Команда единодушно одобрила это решение, но затем возникла небольшая неувязка. Побывать в городе хотелось всем, но ни один и слышать не хотел о том, чтобы спускаться в город на крыше танка, хотя на примере своего командира все давно уже убедились, что такие поездки совершенно безопасны. Выход из тупика нашел Дондрагмер. Он предложил, чтобы команда, за исключением тех, кто останется охранять «Бри», следовала за танком своим ходом; ехать на нем не было никакой необходимости, поскольку моряки уже научились передвигаться по грунту с той же скоростью, с какой движется танк.
Дискуссия эта заняла несколько минут, а когда она закончилась, солнце вновь появилось над горизонтом. По сигналу Барленнана землянин развернул танк на девяносто градусов и повел его по краю долины, следуя чуть ниже гряды камней, опоясывающей ее. Прежде чем включить двигатели, он посмотрел на город и не увидел никаких признаков жизни. Но едва танк с волокушей на буксире тронулся с места, как в маленьких дверях вновь появились головы — на этот раз их было много больше. Теперь Лэкленд мог спокойно вести танк: когда он освободится и спустится вниз, жители не попрячутся. Для того чтобы переправить волокушу с кораблем на противоположный край долины, понадобилось несколько дней; затем буксирный трос отцепили, и танк, вновь развернувшись носом к центру города, двинулся вниз.
В сущности, машиной не пришлось даже править: вскоре она въехала в устье одного из каналов и дальше сама собой двинулась по его дну к тому месту, которое Лэкленд определил для себя — без всяких к тому оснований — как городскую рыночную площадь. Следом за танком ползла половина команды «Бри»; остальные под руководством второго помощника остались охранять корабль. Барленнан, как обычно, ехал на крыше танка; за ним высилась груда товаров.
Восходящее солнце светило им в спины, так что видимость была хорошей. А смотреть теперь было на что: с приближением пришельцев некоторые обитатели города наконец-то выбрались из своих жилищ. Ни Лэкленд, ни Барленнан не обратили внимания на то, что все эти смельчаки были по другую сторону открытого пространства; жители на этой стороне города оставались в своих укрытиях.
Расстояние между танком и туземцами все сокращалось, и вскоре стало ясно, что, несмотря на внешнее сходство, эти существа не принадлежат к расе Барленнана. Да, они были похожи; форма тела, пропорции, число глаз, рук и ног — все совпадало; но обитатели города были по крайней мере втрое крупнее пришельцев с дальнего юга. Их тела были длиной не меньше пяти футов при соответствующей ширине и толщине.
Явно стремясь получше разглядеть приближающийся танк, некоторые из туземцев высоко задирали переднюю треть тела, и это движение так же отличало их от соплеменников Барленнана, как и их размеры. При этом они слегка раскачивались из стороны в сторону, совсем как змеи, которых Лэкленду доводилось видеть в музеях на Земле. Едва заметно покачиваясь, они смотрели, как странное металлическое чудовище все ползет и ползет по дну канала, как оно постепенно скрывается из виду, по мере того как канал становится глубже и стены его поднимаются до уровня крыши танка, как оно через узкий проход, наконец, выбирается на открытое пространство в центре города. Если даже они и перекликались между собой, ни Лэкленд, ни Барленнан их не слышали; во всяком случае ничего похожего на жестикуляцию клешнями, которую Барленнан и его спутники пускали в ход при разговоре, Лэкленд не отметил. Туземцы просто глазели и ждали, что будет дальше.
Когда танк выбрался из узкого прохода, которым заканчивался канал, моряки протиснулись в узкую щель между корпусом машины и стенами канала, высыпали на открытое место и почти в таком же молчании уставились на туземцев. В их представлении жилье состояло из стенок трехдюймовой высоты с крышей из ткани для защиты от непогоды; покрытие из твердого материала казалось им непривычным. Если б они собственными глазами не видели, как обитатели города выбираются из своих жилищ, они бы сочли эти стены причудливыми природными образованиями.
Лэкленд сидел у пульта управления, смотрел и размышлял. Собственно, пищи для конструктивного воображения у него пока не было, но так уж устроен был его мозг, что не мог оставаться в покое. Он рассматривал город и пытался представите себе обычную жизнь его обитателей, пока его внимание не привлекли действия Барленнана.
Капитан не любил тратить время зря; он прибыл сюда, чтобы торговать с этим народом, а если этот народ откажется от торговли, он тут же снимется с места и уйдет своей дорогой. Действия, которые привлекли внимание Лэкленда, состояли в том, что он принялся сбрасывать на грунт сложенные на крыше танка товары и отдавать приказания своей команде. Команда рьяно взялась за дело, пока не перетаскала все тюки. Вслед за последним тюком на грунт спрыгнул сам Барленнан — хотя этот поступок, по-видимому, не произвел на молчаливо глазевших гигантов никакого впечатления — и вместе с остальными моряками занялся подготовкой к выставке товаров. Землянин с любопытством наблюдал за этой процедурой.
На свет появились рулоны чего-то похожего на разноцветные ткани, связки не то сушеных кореньев, не то обрывков веревок, малюсенькие кувшинчики с запечатанным горлом и пустые кувшинчики покрупнее — великолепная и обширная коллекция предметов, о назначении которых землянину оставалось только догадываться.
По мере того как выставлялись все новые предметы, туземцы начали понемногу придвигаться, но Лэкленд так и не понял, движет ли ими любопытство или намерение напасть. Впрочем, никто из моряков не выказал ни малейших признаков тревоги — уж настолько-то он научился разбираться в их эмоциональном состоянии. К тому моменту, когда подготовка к торгам была закончена, танк окружило плотное кольцо туземцев. Кольцо это прерывалось только с той стороны, откуда явились пришельцы. Туземцы продолжали молчать, и это молчание мало-помалу начало беспокоить Лэкленда; но Барленнан либо не обращал на это внимания, либо сознательно игнорировал его. Он выбрал в толпе одного туземца — было решительно непонятно, чем он при этом руководствовался, и приступил к торговым переговорам.
Как он это делал, Лэкленд опять-таки не понял. Ведь так недавно капитан сам утверждал, что этот народ не может знать его языка; тем не менее он заговорил, сопровождая слова обильной жестикуляцией. Эти жесты были совершенно непонятны Лэкленду. Для инопланетянина-наблюдателя тайна этих переговоров так и осталась за семью печатями, но Барленнан добился известных успехов. Беда была, конечно, в том, что за несколько месяцев знакомства с аборигенами Лэкленд сделал лишь самые первые, самые робкие шаги в постижении их психологии. И вряд ли это было по его вине; много позже эта задача ставила в тупик лучших психологов. Дело в том, что жестикуляция месклинитов непосредственно связана с их физиологическими особенностями, поэтому другие представители этой расы воспринимают такие жесты совершенно автоматически: гигантские обитатели города, строго говоря, не принадлежали к тому же виду, что соплеменники Барленнана, однако все они были, так сказать, слеплены из одного теста, и общение между ними не являлось такой сложной проблемой, как считал Лэкленд.
Прошло совсем немного времени, и вот уже множество туземцев потянулось из своих жилищ с товарами, которые они хотели предложить пришельцам, а со стороны команды «Бри» в торговые сделки вступали все новые и новые моряки. Торги шли непрерывно и при солнечном свете, и в темноте — по просьбе Барленнана Лэкленд обеспечил освещение прожекторами. Даже Барленнану осталось непонятным, как отреагировали гиганты на искусственный свет. Каждый туземец был полностью поглощен делом: едва сбыв свой товар и получив то, что ему понравилось, он удалялся, уступая место следующему. В результате уже через несколько дней все товары Барленнана перешли к туземцам, а полученные от туземцев товары были переправлены на крышу танка.
Товары туземцев были такой же загадкой для Лэкленда, как и товары Барленнана, однако два предмета особенно привлекли его внимание. По всей видимости, это были два живых существа, но они были настолько малы, что он не сумел их как следует разглядеть. Оба существа были скорее всего ручные: они прижались к грунту у ног моряка, который их приобрел, и не делали никаких попыток отползти в сторону. Лэкленд решил — и, как выяснилось позже, он был совершенно прав, — что это те самые животные, на которых испытывают растительную пищу.
— Ну как, торговля кончена? — крикнул он Барленнану, когда последний туземец покинул место торгов.
— Мы свое дело сделали, — отозвался капитан. — Торговать больше нечем. Что ты предлагаешь? Хочешь задержаться здесь еще немного или сразу двинуться в путь?
— Мне бы очень хотелось узнать, как выглядят их жилища изнутри: самому мне, конечна, не протиснуться в их двери, даже если бы я снял скафандр. Что если я попрошу тебя или кого-нибудь из твоей команды заглянуть в один из их домов?
Барленнан подумал.
— Я считаю, это было бы не совсем разумно. Правда, торги прошли вполне мирно, но в поведении этих туземцев есть нечто подозрительное, хотя я не берусь точно сказать, что именно.
— Ты хочешь сказать, что не доверяешь им… что они могут попытаться напасть на нас и отобрать свои товары?
— Нет, я бы этого не сказал; говорю тебе, я не берусь точно определить, отчего у меня такое ощущение. Давай договоримся так: мы вернемся на край долины, прицепим к танку волокушу и приготовимся к отъезду в любой момент. Если за это время не случится никаких неприятностей, я сам вернусь сюда и загляну куда тебе угодно. Согласен?
Во время этого разговора ни Барленнан, ни Лэкленд не обращали на туземцев никакого внимания; и они не сразу заметили, что обитатели города впервые проявили признаки живейшего любопытства. Едва из крошечного ящика зазвучал голос Лэкленда, находившиеся поблизости гиганты повернулись и уставились в его сторону. Голос продолжал говорить и привлекал все больше и больше слушателей. Туземцы понимали, что ящик этот слишком мал, чтобы в нем могло поместиться разумное существо, и тем не менее ящик говорил, и это зрелище сломало стену сдержанности, которую не смог преодолеть даже танк. К концу разговора вокруг Барленнана собралась уже порядочная толпа, и когда из миниатюрного репродуктора прогремело согласие Лэкленда на предложение Барленнана и стало ясно, что разговор закончен, слушатели торопливо разбрелись по своим жилищам и почти сразу же возвратились с новыми товарами. Жестами, которые теперь были хорошо понятны морякам, они стали предлагать эти товары. Гиганты хотели получить радиоаппарат и готовы были заплатить за него хорошую цену.
Отказ Барленнана явно озадачил их. Они принялись по очереди предлагать все более высокие цены, пока Барленнан не продемонстрировал свой решительный отказ единственным понятным способом: он перебросил аппарат на крышу танка, прыгнул вслед за ним и отдал команде приказ начать погрузку приобретенных товаров. Несколько секунд гиганты, казалось, пребывали в замешательстве, затем, словно по сигналу, повернулись и скрылись в своих жилищах.
Барленнану это очень не понравилось; укладывая товары, он старался держать в поле зрения как можно большее число дверей, однако опасность пришла не из жилищ. Ее заметил великан Харс, когда он, подражая туземцам, вскинул вверх половину тела, чтобы передать капитану особенно громоздкий тюк. При этом он одним глазом случайно скользнул вдоль канала, по которому они спустились; в то же мгновение он издал чудовищно громкий вопль — такие вопли всегда изумляли и пугали Лэкленда — и сейчас же разразился непонятной для землянина скороговоркой. Но Барленнан понял все, взглянул и прокричал по-английски:
— Чарлз! Оглянись! Прочь отсюда!
Лэкленду было достаточно одного взгляда, чтобы понять смысл причудливого устройства этого города. Гигантский валун размером с полтанка сдвинулся со своего места на гребне, окружавшем долину. Он был расположен как раз над широким устьем канала, по которому спускался танк; теперь он катился вниз, и постепенно поднимающиеся стены направляли его точно по пути, пройденному машиной. Он был еще высоко и на расстоянии в полмили, но с каждой секундой он катился все быстрее и быстрее по мере того, как тонны его массы разгонялись силой тяжести, в три раза превосходящей земную.

8. Лекарство от акрофобии

Плоть и кровь ставят пределы скорости реакции, но Лэкленд едва не преодолел эти пределы. Он не стал решать дифференциальные уравнения, чтобы выяснить, когда валун ударит в него; он просто врубил двигатели и круто, почти на месте, развернул танк на девяносто градусов, так что у машины едва не слетела гусеница, а затем бросил его в сторону от канала, по которому катился этот чудовищный метательный снаряд. И только тогда он по-настоящему оценил архитектуру города. Как он уже отметил раньше, каналы не просто уподоблялись спицам в колесе; они были распланированы таким образом, что по крайней мере два из них могли направить валуны в любую точку на центральной площади. Действий Лэкленда было достаточно, чтобы избежать первого валуна, но это было предусмотрено: по другим каналам катились еще несколько валунов. Секунду он озирался в тщетной надежде определить место, которое не находилось бы на пути этих снарядов, а потом развернул танк в первый попавшийся канал и двинулся вверх по склону. По этому каналу тоже катился валун; Барленнану показалось, что это самый огромный валун из всех, что он с каждой секундой растет. Месклинит весь подобрался для прыжка; он решил, что Летчик спятил; и вдруг рядом с ним раздался оглушительный грохот. Звуки такой громкости не смогли бы воспроизвести даже его собственные голосовые органы. Будь его нервная реакция такой, как у большинства земных животных, он бы одним махом оказался на середине склона. Но реакция, естественная для его расы, состояла в том, чтобы сжаться и замереть в неподвижности, так что снять его с крыши танка в ближайшие несколько секунд могли бы только мощные подъемные краны. А в четырехстах ярдах впереди танка и в пятидесяти ярдах перед катящимся валуном дно туннеля взорвалось пламенем и тучей пыли: взрыватели снарядов Лэкленда были достаточно чувствительны и срабатывали даже при рикошетах. Секундой позже валун влетел в эту пылевую тучу, и тогда скорострелка торопливо, взахлеб пролаяла еще несколько раз — выстрелы почти слились в один звук. Из облака пыли показалась добрая половина валуна, теперь уже далеко не шаровидная. Энергия взрывов почти остановила валун; об остальном позаботилось трение задолго до того, как он подкатился к танку. Да он и не мог больше катиться — слишком много появилось на нем плоских граней и выбоин.
На гребне перед устьем этого канала были еще валуны, но они не сдвинулись с места. Видимо, гиганты быстро проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что таким способом танк не уничтожить. Лэкленд не знал, что они будут делать дальше; естественнее всего было ожидать атаки в лоб. Им ничего не стоило вскарабкаться на танк, как это делал Барленнан, и завладеть своими товарами и радиоаппаратом впридачу; моряки не смогли бы им помешать. Лэкленд поделился своими опасениями с Барленнаном.
— Это может случиться, — последовал ответ. — Впрочем, если они попытаются карабкаться на крышу, мы их будем сталкивать обратно; а если они попробуют прыгать, то у нас есть дубинки; не знаю, как можно уклониться от удара дубинкой, когда летишь по воздуху.
— Да как же ты один удержишь крышу, если на тебя полезут со всех сторон сразу?
— А я не один, — ответил капитан и сделал движение клешней, обозначавшее у месклинитов улыбку.
Лэкленд мог бы увидеть свою крышу, только просунув голову в небольшой прозрачный обзорный колпак, но сделать это в громоздком шлеме было невозможно. Поэтому, он не видел, чем закончилась эта короткая «битва» для моряков, сопровождавших его в путешествии по городу.
Этим беднягам пришлось пережить все те ощущения, которые пережил их капитан, когда его впервые посадили на крышу танка. Они видели предметы — огромные тяжелые предметы, — которые стремительно падали на них, попавших в ловушку в тесном пространстве между вертикальными стенами. О том, чтобы вскарабкаться на стены, нельзя было и думать, хотя их ноги-присоски, так хорошо державшие их во время месклинских ураганов, отлично послужили бы им и здесь; такой же ужас — если не больший — внушала им мысль совершить прыжок, как это не раз проделывал у них на глазах капитан. Однако физически это было для них вполне возможно, и когда разум отказал им, тела начали действовать сами. Все моряки, кроме двух, прыгнули; один из этих двух быстро и ловко вскарабкался по стене «дома»; другим был Харс, тот самый, кто первым заметил опасность. Может быть, он не поддался панике из-за своей огромной физической силы, может, боялся высоты больше других. Как бы то ни было, он все еще оставался на грунте, когда округлый булыжник величиной с баскетбольный мяч вылетел из соседнего канала и ударил в него. Эффект был такой же, как если бы булыжник ударил в прослойку из живой резины; защитная «скорлупа» месклинитов была из материала, по своим химическим и физическим свойствам аналогичного хитину земных насекомых, но ее прочность и упругость полностью соответствовали условиям жизни на Месклине. При здешней силе тяжести булыжник, ударившись в Харса, взмыл вверх на высоту в двадцать пять футов, перелетел через стену, которая должна была задержать его, с грохотом скатился в другой канал и вновь, уже спокойно, выкатился на открытое пространство. На этом боевые действия и закончились. Харс был единственным моряком, оставшимся на площади. Остальные, кое-как придя в себя, либо быстрыми прыжками добирались до крыши танка, либо уже устроились рядом со своим капитаном. Даже моряк, вскарабкавшийся по стене, перестал ползти и тоже запрыгал следом за танком.
По земным стандартам тело Харса было невероятно прочным, но все же нельзя было ожидать, что обрушившийся на него удар останется без последствий. Дух из него не вышибло только потому, что он не имел легких, но он был ободран, исцарапан и оглушен. Прошла целая минута, прежде чем движения его сделались осмысленными и он попытался скоординировать их и поползти следом за танком; ни Лэкленд, ни Барленнан, ни сам Харс не могли бы объяснить, почему злосчастный моряк не подвергся нападению. По мнению землянина, обитатели города забыли обо всем на свете, когда увидели, что после такого удара Харс вообще способен двигаться; Барленнан с его более точным знанием месклинитской психологии решил, что гигантов интересовало не убийство, а ограбление, и они просто не усмотрели смысла в нападении на отставшего моряка. Как бы то ни было, но Харс получил возможность прийти в себя и пуститься вдогонку за товарищами. Лэкленд, поняв, наконец, что происходит, остановил машину и дождался его; двое моряков спустились с танка и буквально зашвырнули Харса на крышу машины, где остальные сейчас же принялись оказывать ему первую помощь.
Теперь на крыше были все, причем некоторые теснились в такой близости от края, что их новообретенное безразличие к высоте подвергалось серьезному испытанию, и Лэкленд вновь двинулся вверх по склону холма. Он предупредил моряков, чтобы они держались подальше от дула пушки, и нацелил ствол прямо вперед; но наверху, на гребне, не было никакого движения, и камни больше не падали. Видимо, запускавшие их туземцы отступили в туннели, которые вели в город. Но не было гарантии, что они не вылезут снова, и все оставались настороже.
Они поднимались уже по другому каналу и оказались в стороне от волокуши, но с крыши танка моряки увидели «Бри» еще до того, как машина достигла гребня. Члены команды, охранявшие корабль, были на местах и с большим беспокойством смотрели вниз на город. Дондрагмер пробормотал что-то о том, как глупо было не выставить круговое наблюдение; Барленнан передал Лэкленду эту мысль на английском, притом в несколько более сильных выражениях. Впрочем, беспокойство их оказалось напрасным; танк без всяких помех подъехал к волокуше, развернулся и принял буксирный канат. Вновь включая двигатели, Лэкленд подумал, что гиганты, к счастью, переоценили эффективность его пушки; нападение с близкого расстояния, например из туннелей, где они, видимо, прятались, поставило бы его в очень тяжелое положение, ибо в такой близости от корабля и его команды нельзя было бы применять ни фугасные, ни термитные снаряды.
Он неохотно пришел к выводу, что, пока «Бри» не достигнет благополучно «вод» восточного океана, ни о каких исследованиях не может быть и речи. Когда это соображение было доведено до сведения Барленнана, тот согласился, хотя про себя внес некоторые коррективы. В самом деле, не будет же команда бездельничать, пока Летчик спит.
Когда прыгающие месклиниты переправили обмененные вещи с крыши танка на корабль и поход возобновился, Лэкленд связался с Туреем, сообщил о том, что произошло, смиренно подставил голову под громы и молнии Ростена и, как и раньше, утихомирил директора известием, что тот может прислать контейнеры за образцами растительной ткани.
Ракета села на грунт далеко впереди по курсу экспедиции, чтобы не портить месклинитам нервную систему, дождалась, пока подойдет танк, забрала образцы, подождала, пока танк уйдет на безопасное расстояние, и снова стартовала. На это ушло много дней, но никаких происшествий за это время не случилось. Через каждые несколько миль в поле зрения появлялись холмы, увенчанные рядами валунов; экспедиция старательно обходила их стороной. Наверху ни одного гиганта не было видно. Это несколько озадачило Лэкленда, который принялся ломать себе голову над тем, где и как туземцы добывают пищу. Управление машиной — монотонное занятие, оставляющее много времени для размышлений, и у него, естественно, возникло множество гипотез относительно этих странных существ. Время от времени он поверял свои гипотезы Барленнану, но толку от этого не было никакого, ибо достойный капитан не знал, какой из них отдать предпочтение.
Лэкленда тревожила одна мысль. Он задал себе вопрос: почему все-таки гиганты строят свои города таким странным образом? Ведь не могли же они ждать прибытия танка и корабля! Да и для отражения атаки со стороны себе подобных такой способ постройки тоже был непрактичным: из-за общности обычаев вряд ли можно было застигнуть противника врасплох.
Оставалось единственное возможное объяснение. Это была всего-навсего гипотеза, но она хорошо объясняла, почему город устроен именно так, почему вне городов не видно ни одного туземца, почему в их окрестностях нет ничего похожего на возделываемые поля. Правда, эта гипотеза требовала для своего обоснования множества всевозможных «если», и потому Лэкленд не упомянул о ней Барленнану. Прежде всего она не объясняла, почему экспедиция до сих пор не встречает никаких помех — если бы гипотеза была правильной, Лэкленду к этому времени пришлось бы расстрелять гораздо больше снарядов из своей скорострелки. Итак, он ничего не сказал капитану, а сам решил глядеть по сторонам внимательнее; и он не очень удивился, когда однажды на рассвете примерно в двухстах милях от города, где так досталось Харсу, он увидел, как впереди вдруг поднялся на дыбы небольшой холм на многочисленных коротких слоновьих ногах, вытянул вверх голову на двадцатифутовой шее, вытаращил множество глаз, а затем неуклюже двинулся навстречу танку.
Против обыкновения Барленнан находился в это время не на крыше танка, а на корабле, но он немедленно откликнулся на вызов Лэкленда. Землянин остановил машину; судя по скорости, с которой передвигалось чудовище, у них еще оставалось несколько минут, чтобы договориться о дальнейших действиях.
— Готов держать пари, Барл, что ничего подобного ты никогда не видел. Даже обладая самой прочной животной тканью, какую только может создать природа на твоей планете, такое чудовище вдали от экватора было бы раздавлено собственной тяжестью.
— Ты прав: я никогда не видел таких животных. И даже никогда не слышал о них, так что не знаю, насколько они опасны и опасны ли вообще. И у меня нет никакого желания узнать. Правда, оно из мяса и, может быть…
— Ты хочешь сказать, что не знаешь, хищник это или травоядное, — произнес Лэкленд. — Я склонен полагать, что это хищник. Никакое травоядное не попрется вот так, сходу, прямо на предмет, который крупнее его самого… разве что это животное настолько глупо, что приняло танк за самку своего вида, а я в этом очень сомневаюсь. Кроме того, я как раз думал, что существование в здешних местах крупных хищников легче всего объясняет, почему гиганты никогда не выходят за пределы своих городов и почему они превратили свои города в такие великолепные западни. Когда такой зверь забирается к ним на холм, наверное, они, показавшись ему, заманивают его вниз, как это случилось с нами, а затем спускают на него каменные глыбы, как на наш танк. Прекрасный способ получить мясо с доставкой на дом.
— Все это, может быть, и так, — нетерпеливо произнес Барленнан, — но сейчас речь о другом. Что мы будем делать с этим зверем? Твое оружие, которое разбивает вдребезги камни, вероятно, может убить и его, но ведь оно разнесет тушу на такие клочья, что и не соберешь. А с другой стороны, если мы выйдем на него с сетями, нам придется приблизиться к нему настолько, что ты уже не сможешь пустить в ход свое оружие, если мы попадем в беду.
— Ты что, считаешь возможным выйти с сетями на чудище таких размеров?
— Разумеется. Сети выдержат, только бы изловчиться и накинуть их. Беда в том, что у него слишком толстые ноги, они не пройдут в ячейки, и наш обычный прием, когда мы раскидываем сети на пути у дичи, здесь не сработает. Видимо, придется закидывать их вокруг туловища и вокруг ног и затягивать…
— У тебя есть хоть какой-нибудь план?
— Нет… и времени на это не осталось, чудище уже приближается.
— Спрыгни на грунт и отцепи волокушу. Сейчас я выдвинусь вперед и на время отвлеку зверя. Если ты решишься напасть с сетями, а потом дела пойдут плохо, отбегайте подальше, чтобы я мог стрелять.
Барленнан не задавал вопросов и не колебался. Он соскользнул с кормы и одним ловким движением распустил узел, удерживающий буксирный канат у днища танка. Затем он криком дал Лэкленду знать, что дело сделано, вновь прыгнул на борт «Бри» и принялся объяснять команде сложившуюся ситуацию. К тому времени, как он кончил, Лэкленд вывел танк вперед и в сторону и моряки уже сами увидели гигантское животное. Некоторое время они смотрели на него с большим интересом, не без удивления и совершенно без всякого страха, а между тем танк начал играть со своим живым партнером.
Едва машина двинулась вперед, животное остановилось. Оно пригнуло голову к самому грунту и качнуло длинной шеей сначала в одну, затем в другую сторону, между тем как многочисленные глаза обозревали противника со всех возможных углов зрения. Зверь не обращал внимания на «Бри» и не заметил передвижения крошечных моряков, а, может быть, счел танк более опасным существом. Когда Лэкленд повернул ему во фланг, чудовище тоже повернуло на месте свое тело так, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. Некоторое время Лэкленд раздумывал, не развернуть ли его на сто восемьдесят градусов задом к кораблю; затем он сообразил, что если придется стрелять, тогда «Бри» окажется на линии огня. Поэтому он остановился, когда волокуша оказалась справа от чудовища. Впрочем, подумал он, с таким, расположением глаз этот зверь все равно увидел бы моряков позади себя с тем же успехом, как и впереди.
Он вновь двинулся к животному. Когда танк перестал двигаться в обход, оно прижалось брюхом к грунту, а теперь снова поднялось на свои многочисленные ноги и втянуло голову в плечи, что было, видимо, защитной реакцией. Лэкленд затормозил, схватил фотоаппарат и сделал несколько снимков, но зверь, казалось, не собирался нападать, и Лэкленд с минуту-другую просто сидел и разглядывал его.
Тело животного было несколько крупнее, чем у земного слона; на Земле оно весило бы тонн восемь или десять. Этот вес равномерно распределялся между десятью парами ног, очень коротких и невероятно толстых. Лэкленд пришел к выводу, что вряд ли оно способно двигаться быстрее, чем двигалось до сих пор.
Прождав минуту или две, животное забеспокоилось; шея его слегка вытянулась, и голова принялась раскачиваться с боку на бок, словно бы высматривая других противников. Боясь, что беспомощный корабль и команда могут привлечь его внимание, Лэкленд рывком продвинул танк еще на несколько футов; противник моментально вновь принял защитную позу. Так повторялось несколько раз, но интервалы с каждым разом становились все короче. Лэкленд делал эти ложные выпады до тех пор, пока солнце не скрылось за холмами на западе; когда наступила темнота, он не зная, расположено ли чудовище продолжать бой ночью, включил на танке все прожектора и фары. Даже если эта тварь в такой новой и неожиданной для нее ситуации решится пойти навстречу танку, она ничего не будет видеть ни перед собой, ни во тьме вокруг.
Было совершенно очевидно, что чудовищу огни не понравились. Когда луч главного прожектора ударил его по глазам, оно несколько раз мигнуло, и Лэкленд отчетливо видел, как сужаются громадные зрачки; затем с пронзительным шипением, которое было подхвачено и передано в кабину приемником на крыше, оно проковыляло на несколько футов вперед и нанесло удар.
Лэкленд и не подозревал, что чудовище так близко, — вернее, он не подозревал, что оно может вытянуть шею так далеко. Неимоверно длинная шея рванулась вперед, выбросив слегка свернутую набок массивную голову. Один из колоссальных клыков с лязгом ударил по обшивке машины, и главный прожектор погас. Животное издало еще более пронзительное шипение; Лэкленд понял, что ток, питавший прожектор, замкнулся на металл через голову чудовища. Но раздумывать было некогда. Он торопливо выключил огни и подал машину назад. Страшно было представить себе, что будет, если клыки с такой же силой ударят по иллюминаторам кабины. Теперь поле боя освещали только фары, встроенные в броню внизу, спереди. Ободренное отступлением Лэкленда животное снова качнулось вперед и снова ударило, целясь в одну из фар. Боясь остаться в кромешной тьме, землянин не решался выключить фары и отчаянно воззвал по радио:
— Где же ты там со своими сетями, Барл? Если ты не вступишь немедленно, я открываю огонь, и наплевать мне на твое мясо. Только держись подальше; эта тварь совсем рядом со мной, я не могу применять на таком расстоянии фугасные снаряды и буду стрелять термитными…
— Сети не готовы, — отозвался Барленнан. — Отведи его еще немного назад, чтобы оно было с подветренной стороны корабля, тогда мы управимся с ним другим способом!
— Будет сделано…
Лэкленд не знал, что это за другой способ, и немного сомневался в его действенности; но просьба капитана продолжать отступление вполне его устраивала. Ему ни на секунду не пришло в голову, что оружие Барленнана может повредить танк; откровенно говоря, это не пришло в голову и самому Барленнану. Серией поспешных коротких отходов Лэкленду удалось увернуться от страшных клыков; ума у чудовища явно не хватало на то, чтобы примениться к этой тактике. Между тем двух-трех минут этой игры в пятнашки Барленнану вполне хватило.
Он не сидел сложа руки. На подветренных плотиках «Бри», обращенных в сторону танка и животного, были установлены четыре устройства, напоминающих кузнечные мехи, над соплами которых высились ворончатые бункеры. У каждой установки находилось по два моряка; по сигналу капитана они изо всех сил принялись качать мехи. Одновременно моряки, приставленные к бункерам, открыли заслонки, и струи какой-то легчайшей пыли влились в струи газа, вырывающиеся из сопел мехов. Подхваченная ветром, пыль поплыла в сторону сражающихся. В ночной темноте трудно было уследить за ее движением, но Барленнан хорошо разбирался в ветрах. Через несколько секунд он выкрикнул новый приказ.
Моряки, орудующие возле установок, сделали какое-то движение возле сопел мехов. В то же мгновение во тьме развернулось ревущее полотнище пламени и, увлекаемое ветром, двинулось к полю боя. Команда корабля заранее укрылась под брезентами; даже «пушкари» были защищены полосами ткани, которыми были оснащены установки; но растительность, проросшая сквозь снег, была слишком низкой и редкой, чтобы преградить дорогу огню. Лэкленд, бормоча слова, которым он никогда не обучал Барленнана, дал полный задний ход, чтобы вывести машину из бушующего пламени; он только молился, чтобы в иллюминаторах не расплавился кварц. Его противник тоже попытался спастись, но ума на это ему явно не хватило, и он просто заметался из стороны в сторону. Через несколько секунд пламя потухло, оставив после себя облако густого белого дыма, переливающегося в лучах фар; но либо хватило и этих нескольких секунд, либо дым тоже был смертоносен — рывки и движения животного на глазах становились все более беспорядочными. Ноги переступали все неувереннее и медленнее, они уже не в силах были поддерживать громаду туловища, и, наконец, чудище споткнулось и повалилось набок. Некоторое время ноги его еще отчаянно дергались, длинная шея судорожно вытягивалась и сокращалась, голова с обнаженными клыками то взвивалась в воздух, то билась о грунт. К восходу солнца у животного лишь иногда подергивались ноги и конвульсивно двигалась голова, но вскоре и это прекратилось. Команда «Бри» ринулась с корабля и по темной проталине, где снег выкипел, обнажив грунт, устремилась за свежим мясом. Смертоносное белое облако, постепенно оседая, медленно уплывало в сторону. Лэкленд с изумлением обнаружил, что оно оставляет за собой на снегу налет черной пыли.
— Барл, что это за вещество вы используете для создания такого пламени? И как ты не подумал, что у меня могли полопаться окна в танке?
Капитан, который остался на борту и был возле одного из радиоаппаратов, немедленно откликнулся:
— Прости, Чарлз, я ведь не знал, из чего сделаны твои окна, да мне и в голову прийти не могло, что наш огневой бой может повредить твоей великолепной машине. Впредь я буду более осторожен. А что касается горючего вещества, так это просто пыль, которую мы добываем из некоторых растений. Оно содержится там в виде крупных кристаллов, и эти кристаллы нам приходится измельчать с большой осторожностью и в полной темноте…
Лэкленд медленно кивнул, раздумывая над этим сообщением. Химию он знал слабо, но вполне достаточно, чтобы догадываться о природе этого горючего. В водороде возгорается на свету… после сгорания оставляет белое облако… черные пятна на снегу… Все ясно. При низких температурах Месклина хлор может существовать только в твердом состоянии; он жадно соединяется с водородом; облака пыли хлористого водорода белого цвета; метановый снег от жара стаял и обнажил грунт, и газообразный метан тоже отдал свой водород этому ненасытному элементу, а выпавший углерод остался на снегу в виде черных пятен. Занятные растения есть на этой планете! Нужно будет послать на Турей еще одно сообщение… нет, пожалуй, прибережем его до случая, если придется опять побеспокоить Ростена.
— Право, мне очень жаль, что так получилось, — продолжал Барленнан. Видимо, он все еще чувствовал себя виноватым. — Давай теперь предоставим тебе расправляться с этими тварями при помощи твоей пушки. Или ты научишь нас стрелять из нее. Она ведь специально сконструирована для использования на Месклине, как и радиоаппараты?
Капитан подумал было, что заходит в своем любопытстве слишком далеко, но решил, что дело того стоит. Он не видел, как улыбнулся Лэкленд, а если бы и увидел, то не понял бы — почему.
— Нет, пушка самая обычная, Барл. Ее не приспосабливали для этой планеты. Здесь она действует достаточно хорошо, но я боюсь, что в твоих краях от нее будет мало толку. — Он взял логарифмическую линейку, что-то подсчитал. — Вот, — сказал он. — На вашем полюсе дальность стрельбы из этой штуки не превысит ста пятидесяти футов.
Барленнан разочарованно промолчал. Следующие несколько дней были затрачены на разделку чудовищной туши. Лэкленд забрал себе череп на случай, если придется опять ублажать Ростена, после чего поход возобновился.
Милю за милей, день за днем танк с волокушей на буксире продвигался вперед. Они видели еще несколько городов камнеметателей; дважды останавливались, чтобы взять продовольствие для Лэкленда, оставленное ракетой на маршруте; довольно часто они встречались с крупными животными — некоторые походили на чудовище, поверженное «огневым боем» Барленнана, другие отличались от него как размерами, так и внешним видом. Два раза команда выходила с сетями на гигантских травоядных и пополняла запасы свежего мяса, и это зрелище вызывало у Лэкленда чувство восхищения. Ибо разница в размерах между дичью и охотниками была здесь гораздо разительнее, нежели между земными слонами и охотившимися на них африканскими пигмеями.
Со временем местность становилась все более неровной, и река, вдоль которой они шли вот уже сотни миль, сузилась, а затем распалась на множество нешироких потоков. Через два из них переправиться было довольно трудно, и для этого месклиниты вынуждены были стащить «Бри» с волокуши и пустить вплавь на конце буксирного каната, в то время как танк с волокушей переправился прямо по дну.
Наконец, примерно в тысяче двухстах милях от места зимовки «Бри» и в трехстах милях к югу от экватора, когда Лэкленд начал изнемогать под силой тяжести, увеличившейся еще на половину «g», потоки стали вытягиваться в направлении их маршрута. На всякий случай Лэкленд и Барленнан не заговаривали об этом в течение нескольких дней, но в конце концов все сомнения исчезли: они вышли на водораздел, ведущий прямо к восточному океану. Настроение команды, которое и раньше-то не было плохим, поднялось еще выше. Теперь, когда танк взбирался на вершину очередного холма, на его крыше всегда торчали несколько моряков, надеявшихся первыми увидеть долгожданное море. Расцвел даже Лэкленд, хотя от усталости у него иногда наступали приступы головокружения; и тем более страшным ударом для него было, когда танк совершенно неожиданно вышел к краю огромной пропасти: почти отвесный обрыв глубиной в шестьдесят футов тянулся поперек их маршрута, насколько хватало глаз.

9. Вниз с обрыва

Долгое время все молчали. Лэкленд и Барленнан, которые столь тщательно работали над фотографиями, прокладывая маршрут похода, были настолько потрясены, что лишились дара речи. А команда, при других обстоятельствах всегда готовая проявить инициативу, только взглянув на пропасть, единодушно решила возложить решение этой проблемы на своего капитана и на его инопланетного друга.
— Откуда это? — проговорил наконец Барленнан. — Насколько я могу судить, по сравнению с высотой корабля, с которого делались снимки, обрыв здесь, конечно, не так высок, но ведь он должен перед заходом солнца отбрасывать огромную тень…
— Должен, Барл, и я понятия не имею, почему он остался незамеченным. Как ты помнишь, каждый снимок охватывает территорию в сотни квадратных миль; это больше, чем весь район, который мы видим отсюда. Скорее всего, снимок этой местности был сделан между восходом и полуднем, когда тени от обрыва нет…
— Значит, обрыв не может тянуться дальше границ этого снимка?
— Это неизвестно, но возможно, что и соседние снимки были сделаны утром. Конечно, я не знаю, каким курсом летела съемочная ракета. Но если она, как обычно, двигалась с запада на восток, то, вероятнее всего, она пролетала над этим обрывом несколько раз в одно и то же время суток… Да что толку задаваться такими вопросами? Обрыв реально существует, и надо думать, как нам продолжить путешествие.
Вновь наступила долгая пауза; наконец, к удивлению землян, молчание было прервано первым помощником:
— Пожалуй, лучше всего попросить, чтобы друзья Летчика там, наверху, выяснили, далеко ли тянется этот обрыв в обе стороны. Возможно, где-нибудь поблизости есть удобный спуск, это избавило бы нас от дальнего обхода. И раз уж обрыв не получился на первых картах, пусть они сделают новые…
Помощник говорил на своем языке, и Барленнан перевел его предложение на английский. Лэкленд поднял брови.
— Пусть уж твой друг сам говорит по-английски, Барл… ты видишь, он понял наш разговор, значит, знает язык достаточно хорошо. Или ты передал ему содержание разговора каким-либо иным способом, который мне неизвестен?
Барленнан повернулся к помощнику: он был изумлен, а через секунду его охватило смятение. Он не передавал Дондрагмеру содержание разговора; видимо, Летчик был прав — помощник каким-то образом умудрился выучиться английскому. Но и вторая догадка Лэкленда была правильной. Барленнан давно уже заметил, что многие звуки, которые воспроизводит голосовой аппарат месклинита, не слышны землянину, хотя и не догадывался, почему. Некоторое время он лихорадочно размышлял, что же делать: то ли признать, что Дондрагмер тайком обучился английскому языку, сославшись при этом на его необыкновенные способности, то ли раскрыть тайну неслышных Летчику звуков, то ли рассказать и о том, и о другом. А может быть, если повезет, удастся скрыть и то, и другое? Барленнан сделал все, что мог.
— Видимо, у Дондрагмера более острый ум, нежели я предполагал, — проговорил он по-английски. — Это правда, что ты научился понимать язык Летчика, Дон? — И добавил скороговоркой на своем языке и в более высокой тональности: — Говори правду. Я хочу как можно дольше скрывать наше уменье говорить так, чтобы он не слышал. Отвечай на его языке, если можешь.
Помощник повиновался, хотя даже капитан не догадывался о том, что у него на уме:
— Я хорошо изучил твой язык, Чарлз Лэкленд. Я просто не знал, что ты имеешь что-нибудь против этого.
— А я вовсе не против, Дон; я даже очень рад, хотя, признаться, меня это удивило. Если бы ты приходил ко мне на станцию вместе с Барлом, я бы с удовольствием обучал и тебя. Ну, а поскольку ты изучил мой язык самостоятельно, видимо, сравнивая наши с капитаном переговоры с его последующими действиями, пожалуйста, прими участие в обсуждении ситуации. Предложение, которое ты сделал минуту назад, кажется мне весьма дельным; я сейчас же свяжусь с базой на Турее…
Оператор на луне отозвался немедленно, ибо теперь на частоте главного передатчика Лэкленда с помощью нескольких релейных спутников, запущенных во внешнее кольцо Месклина, было установлено постоянное дежурство. Оператор подтвердил, что понял задачу, и пообещал произвести фотографирование в самые ближайшие сроки.
«Самые ближайшие сроки», однако, растянулись на многие месклинские сутки, и в ожидании результатов тройка обсудила целый ряд других планов, рассчитанных на случай, если достаточно близкого обхода обнаружено не будет.
Тут некоторые моряки выразили готовность просто спрыгнуть в пропасть. Это встревожило Барленнана: он считал, что естественный страх высоты ни в коем случае не должен вытесняться полным к ней пренебрежением даже теперь, когда вся команда разделяла готовность своего капитана прыгать и карабкаться по вертикальным стенам. Он обратился к Лэкленду с просьбой помочь ему разубедить этих безрассудных храбрецов, и Лэкленд это сделал, подсчитав, что падение с обрыва высотой в шестьдесят футов в этих широтах равнозначно падению с высоты одного фута в их родных краях; этого оказалось достаточно, чтобы пробудить в отчаянных головах привычные страхи детских лет и заставить их отказаться от смертельно опасной затеи. Впоследствии, обдумывая этот случай, Барленнан пришел к выводу, что вся его команда состоит из сумасшедших, а самым большим безумцем из всех является он сам; но он был почти уверен, что этот вид сумасшествия еще сослужит им добрую службу.
Некоторое время новых предложений не поступало, и Лэкленд воспользовался этим, чтобы урвать часок-другой для сна, в котором он остро нуждался. Он отлично выспался, проснувшись только один раз, чтобы плотно пообедать а затем, наконец, пришло сообщение с обзорной ракеты. Сообщение это было коротким и обескураживающим. К северо-востоку от них примерно в шестистах милях у самого экватора обрыв уходил в море. В противоположном направлении он тянулся, медленно понижаясь, на тысячу двести миль и на широте пяти «g» сходил на нет. Линия его не была прямой, в одном месте она поворачивала в сторону океана; именно к этой дуге и вышел танк. По краям дуги в пропасть низвергались две большие реки; танк находился в дефиле между ними, и чтобы переправиться через любую из них, пришлось бы оттащить «Бри» на много миль вверх по течению подальше от чудовищных водопадов. Один из водопадов был примерно в тридцати милях к югу, другой — в сотне миль к северу и востоку, если идти вдоль дуги. С высоты, на которой производилась съемка, было, конечно, невозможно рассмотреть обрыв во всех подробностях на всем его протяжении, но специалисты по высотной фотосъемке очень сомневались в том, что танку в каком-либо пункте удастся спуститься вниз. Обнадеживали только районы водопадов, где сильная эрозия могла создать какое-то подобие проходимых спусков.
— Каким же образом здесь появился этот чертов обрыв? — услышав об этом, с горечью спросил Лэкленд. — Тысяча восемьсот миль какого-то паршивого эскарпа, и именно в него нас угораздило ткнуться. Держу пари, что другого такого нет на всей планете…
— Проспорите, — отозвался топограф. — Наши физиографы прямо-таки возликовали, когда узнали о нем. Все они считают, что такие образования должны быть очень характерны для Месклина, а один объявил, что подальше от экватора мы обнаружим их во множестве. Другой удивился, как вы до сих пор умудрялись их миновать. Так что ничего странного тут нет. Когда я отключился, они все еще бубнили об этом… А вы не расстраивайтесь, Лэкленд. По-моему, вам даже повезло, что продолжать поход вашим друзьям-малюткам придется уже без вас.
— Это, конечно, мысль, — пробормотал Лэкленд и замолчал, так как его осенила новая идея. — Но ведь если такие провалы здесь — обычное дело, значит, между нами и океаном могут быть и другие обрывы! Может, надо провести еще одну фоторазведку?
— Нет. Перед тем, как приступить к этой, я проконсультировался с геологами. Вам придется преодолеть только этот спуск, а дальше все будет в порядке. У подножия вы спустите корабль на реку, и остальной путь он спокойно проделает сам. Так что у вас сейчас одна забота: как спустить корабль вниз с обрыва.
— Спустить… Гм. Я понимаю, Хэнк, вы сейчас выразились, так сказать, фигурально, но в этом что-то есть… Ладно, спасибо за все. Возможно, мне еще понадобится с вами поговорить…
Лэкленд отодвинулся от приемопередатчика и вытянулся на своем ложе. Мысль его заработала. Он никогда еще не видел «Бри» на плаву; корабль был вытащен на берег до того, как он встретился с Барленнаном, а во время похода, когда приходилось форсировать широкие реки, он тащил его на буксире, а сам в это время находился в танке, который шел по дну. Поэтому он не знал, какая у корабля осадка. С другой стороны, чтобы плавать по океанам жидкого метана, судно должно быть весьма легким — ведь метан почти вдвое менее плотен, нежели вода. Но судно не было полым — в его корпусе не существовало обширных пустых помещений, резко уменьшающих его среднюю плотность, как у стальных кораблей на Земле. «Дерево», из которого сделан «Бри», должно быть очень легким, чтобы этот корабль держался в метановом океане, да притом еще нес на себе команду и груз.
Выходило, что каждый отдельный плотик должен весить в этом районе Месклина не больше нескольких унций — возможно, двух фунтов. При таких обстоятельствах Лэкленд сам бы мог стоять на краю обрыва и спускать вниз сразу по нескольку плотиков; не исключено было, что любым двум морякам из команды вполне под силу поднять на себе весь корабль (если бы удалось уговорить их забраться под днище). Правда, у Лэкленда не было ни веревок, ни канатов — только буксирный трос; но «Бри» был обеспечен этим добром в изобилии. Далее, чтобы провернуть это дело, морякам придется соорудить что-то вроде спускового устройства: способны ли они на это? На Земле такая работа по силам любому мореходу; но на Месклине со здешней странной, но вполне понятной боязнью прыжков, бросков, подъемов — всего, так или иначе связанного с высотой, это превращается в целую проблему. Ну что ж, моряки Барленнана во всяком случае умеют вязать узлы, да и идея буксировки теперь им не столь чужда, как раньше; без сомнения, эта проблема разрешима. Остается последнее и главное: согласятся ли моряки, чтобы их спустили в пропасть тем же способом, что и корабль? Многие, возможно, предоставят решение этого вопроса капитану, но Лэкленд сильно подозревал, что кое-что будет зависеть и от него самого.
Однако необходимо выяснить, что по этому поводу скажет Барленнан. Протянув тяжелую руку, Лэкленд включил радиоаппарат и вызвал на связь своего крошечного приятеля.
— Барл, я кое-что обдумал. Как ты считаешь, смогут ли твои моряки спускать с обрыва на тросах по одному плотику и внизу снова собрать корабль?
— А как же будешь спускаться ты?
— Я не буду спускаться. Если сообщение Хэнка Стирмана соответствует действительности, в тридцати милях к югу отсюда есть большая река, годная для навигации на всем своем протяжении до самого океана. Вот что я хочу предложить. Я отбуксирую вас до водопада, окажу вам посильную помощь в спуске «Бри» с обрыва, прослежу, пока вы не спустите корабль на реку, а потом пожелаю вам счастливого плавания. А после этого мы сможем помогать вам только прогнозами погоды и навигационной информацией — как мы уславливались на зимовке… Ведь у вас есть веревки, которые выдержат вес плотика?
— Разумеется, в этих краях и самый обычный канат выдержит вес всего корабля. Нам только придется закрепить концы на деревьях или на твоем танке: без этого всю команду стащит вниз. Но это, конечно, задача разрешимая. Послушай, Чарлз, а ведь ты нашел выход из положения!
— Ну, а как насчет команды? Согласятся они, чтобы их спускали таким способом?
Барленнан на секунду задумался.
— Я думаю, все будет в порядке. Я прикажу им спускаться на плотиках и дам при этом какое-нибудь задание… например, пусть следят за тем, чтобы плотики при спуске не бились о скалу. Тогда им некогда будет глядеть вниз и думать о высоте. Да вообще все мы испытываем здесь такое ощущение легкости (при этих словах Лэкленд чуть не застонал), что теперь никто не боится падения; все расхрабрились даже больше, чем надо. Одним словом, на этот счет ты не беспокойся. Слушай, может, двинемся к водопаду прямо сейчас?
— Ладно…
Лэкленд перебрался к пульту управления. Вдруг он ощутил сильную усталость. Свою долю работы он почти выполнил — раньше, чем ожидал, и теперь все тело его взывало к освобождению от чудовищной тяжести, которая давила на него вот уже семь месяцев подряд. Может быть, не стоило зимовать на планете? Но он был страшно утомлен и не мог сожалеть о том, что сделал.
Танк развернулся вправо и снова двинулся в путь. Лэкленд старался не подходить к обрыву ближе чем на двести ярдов. Возможно, месклиниты сумели преодолеть свой ужас перед высотой; Лэкленд же только начал испытывать этот ужас. Кроме того, он так и не починил главный прожектор, разбитый в первой схватке с месклинским зверем, и приближаться к краю пропасти в ночное время при свете одних лишь фар совсем не входило в его намерения.
Они достигли водопада за один двадцатидневный переход. И месклиниты и землянин услышали его издалека: вначале — смутное дрожание в воздухе, затем отдаленные раскаты грома и, наконец, оглушительный рев, перед которым спасовали даже голосовые связки аборигенов. Когда они вышли к берегу, был день, и Лэкленд невольно остановил машину. У края пропасти река была в полмили шириной и гладкая, как стекло: видимо, русло ее было свободно от рифов и других неровностей. Она просто спокойно перекатывалась через край и падала вниз. Водопад прорыл ущелье, начинавшееся в целой миле от линии обрыва; это было прекрасное зрелище. На поверхности жидкой массы не было видно ни одной морщинки, и о скорости ее падения можно было судить только по неистовству, с которым брызги вновь взмывали вверх. Даже при такой силе тяжести и при такой плотности атмосферы нижняя часть водопада была постоянно скрыта облаком брызг; чем дальше от нижней кромки обрыва, тем это облако становилось разреженнее, пока сквозь него не проступала наконец взбаламученная поверхность нижнего участка реки. Ветра не было, если не считать движения воздуха, порождаемого самим водопадом, и поток внизу по мере приближения к океану становился все спокойнее.
Едва танк остановился, команда «Бри» слезла на грунт, и по тому, как моряки рассыпались вдоль края ущелья, стало ясно, что никто из них не проявит малодушия при спуске. Затем Барленнан приказал всем вернуться на борт, и работа закипела. Пока разматывались тросы и через край спускался отвес для уточнения высоты обрыва, Лэкленд прилег отдохнуть. Кое-кто из моряков принялся снимать с плотиков грузы и запасной такелаж; другие забрались между плотиками и стали развязывать узлы, которыми они были связаны, заодно проверяя состояние разделявших их амортизаторов. Чего-чего, а сноровки у этих работяг хватало, и один плотик за другим оттаскивался прочь от корпуса корабля.
Убедившись, что работа идет полным ходом, Барленнан и его первый помощник подошли к обрыву поискать подходящее место для спуска. Ущелье было забраковано немедленно; мысль о том, чтобы произвести сборку корабля прямо на плаву, пришлось отвергнуть, так как река в ущелье оказалась слишком бурной. Однако выяснилось, что с обрыва можно было спускаться, в сущности, где угодно, и начальство быстро выбрало место как можно ближе к устью ущелья. Удаляться от устья не имело смысла, поскольку внизу вновь собранный корабль или его отдельные части придется перетаскивать к реке уже без помощи танка.
Чтобы избежать трения канатов о край скалы, были сооружены мостки из мачт, выступающие над пропастью и обеспечивающие удаленную от края точку подвеса; тем не менее мачты не были достаточно длинными, чтобы при спуске предохранить плотики от ударов о стену обрыва. К мосткам прикрепили систему из блока и талей, которая очень заинтересовала Лэкленда, и на старт выволокли первый плотик. Плотик вставили в канатную подвеску, к подвеске прикрепили главный трос, конец которого обмотали вокруг дерева; несколько матросов ухватились за трос, плотик пополз по мосткам и перевалился через край. Все было подготовлено, но Дондрагмер с капитаном очень и очень тщательно обследовали установку, и только после этого первый помощник и один из матросов переползли на плотик, висевший с небольшим креном у края мостков. Они чуть-чуть выждали, и Дондрагмер дал сигнал отдавать трос. Вся команда, кроме тех, кто был занят на тросе, ринулась к обрыву смотреть на спуск. Лэкленду тоже очень хотелось посмотреть, но подводить танк к самому обрыву или идти туда в скафандре он не собирался. Кроме того, он испытывал прежний страх перед высотой, а от вида канатов, с которыми возились месклиниты, ему делалось прямо-таки дурно: на Земле самый заурядный клерк отказался бы перевязать такой веревочкой двухфунтовый пакет сахара.
Послышались возбужденные крики, и толпа отхлынула от края пропасти: первый плотик был спущен. Трос потянули обратно, и тут Лэкленд вдруг увидел, что матросы стали подготавливать к спуску уже целый штабель плотиков, кладя их один на другой. Видимо, капитан решил не тратить времени зря. Землянин был высокого мнения об интеллекте Барленнана, и все же он решил своими глазами убедиться, что операция по спуску такого груза тоже пройдет благополучно. Он уже потянулся было к скафандру, но вспомнил, что выходить ему нет никакой необходимости; тогда он опять прилег, вызвал Барленнана и попросил его установить радиоаппараты таким образом, чтобы их «глаза» могли следить за работами. Капитан немедленно сделал все, что нужно: он послал моряка установить один аппарат на мостках так, чтобы «глаз» глядел вертикально вниз, а другой аппарат положил сверху на штабель, который к этому времени был уже опутан канатной петлей. И пока шел спуск, Лэкленд переключал свой экран с одного аппарата на другой. Первый передатчик привел его в замешательство: были видны только ближайшие футы троса, так что груз, казалось, уплывает вниз сам собой, без всякой поддержки. Второй же показывал медленно уплывающую вверх стену обрыва — зрелище, особенно интересное для геолога. Примерно на середине спуска Лэкленд спохватился и поспешно связался с Туреем, чтобы пригласить к экранам всех заинтересованных лиц. Геологи немедленно откликнулись и стали оживленно комментировать последний этап спуска.
Один за другим уходили на дно пропасти грузы, и лишь изредка нарушалось однообразие этих операций. Под конец спусковой трос заменили более длинным, и спуск производился уже снизу, поскольку большая часть команды собралась на дне пропасти. Лэкленд понял, в чем здесь дело, когда Барленнан вдруг оторвался от работы и прыгнул на крышу танка. Аппарат, установленный там, оставался на месте.
— Еще два груза и все, Чарлз, — начал капитан. — Но с последним грузом возникает небольшое затруднение. Нам бы, конечно, хотелось сохранить все наше оснащение, а для этого необходимо разобрать и спустить мачты, из которых мы соорудили спусковое устройство. Было бы нежелательно просто сбросить их с обрыва, ведь мы не уверены, что они уцелеют — грунт внизу скалистый. Вот я и подумал: что если ты облачишься в свою броню и спустишь последний груз на руках? Это не очень много — один плотик, мачты и тали… и я.
При этих словах Лэкленд вздрогнул.
— То есть ты собираешься довериться моей мускульной силе, зная, что на меня и так давит троекратная сила тяжести, да еще мне придется выдерживать вес моего скафандра?
— Конечно. Скафандр достаточно тяжел, чтобы служить противовесом грузу. Тебе следует только намотать трос вокруг туловища и стравливать его постепенно. Я не вижу здесь ничего трудного или опасного; по вашим меркам груз будет весить всего несколько фунтов…
— Пусть так, но ведь это еще не все… Ваши тросы такие тонкие, а рычаги-манипуляторы моего скафандра совсем не годятся для работы с маленькими предметами… Что будет, если трос выскользнет у меня из рук?
Барленнан призадумался.
— Какой самый маленький предмет ты можешь крепко удержать в руках?
— Самый маленький предмет? Ну… скажем, мачту твоего корабля.
— Прекрасно, тогда все в порядке. Мы намотаем на мачту трос, и ты сможешь использовать ее как брашпиль. А потом сбросишь мачту вниз. Если одна мачта и сломается, потеря не слишком велика.
Лэкленд пожал плечами.
— Речь идет о твоем здоровье и о твоем имуществе, Барл. Могу только обещать, что я буду чрезвычайно осторожен; и я бы страшно не хотел, чтобы с тобой случилось что-нибудь нехорошее… особенно из-за моей небрежности. Ладно, жди, я сейчас выйду.
Удовольствовавшись этим, месклинит снова спрыгнул на грунт и принялся отдавать приказания немногим оставшимся морякам. Вот и последний груз отправился вниз вместе с моряками, и спустя несколько секунд землянин выбрался из машины.
Барленнан уже ждал его. У края обрыва теперь оставался один-единственный плотик в канатной подвеске и готовый к спуску. На нем лежали радиоаппарат и вязанка материала для мостков, и капитан тащил к Лэкленду мачту, обмотанную тросом. Землянин шел медленно, с каждым шагом им все более овладевала страшная слабость. Футах в десяти от края он остановился перед капитаном, нагнулся, насколько это позволял неуклюжий скафандр, и принял у маленького капитана мачту. Барленнан повернулся к плотику, еще раз проверил крепление груза, сдвинул его на край скалы и забрался на плотик. Он бросил последний взгляд на Лэкленда; землянин готов был поклясться, что при этом месклинит подмигнул ему. Затем по радио прозвучало: «Давай, Чарлз». Капитан ступил на ту половину плотика, которая повисла над пустотой. Его клешни вцепились в веревки, стягивающие груз — только за них он и держался, когда плотик покачнулся и соскользнул с каменной гряды.
Лэкленд немного вытравил трос, и плотик сразу рухнул вниз на несколько футов. Резкий рывок свидетельствовал о том, что трос выдержал, и сейчас же Барленнан радостно подтвердил это.
— Спускай! — скомандовал капитан; Лэкленд повиновался.
Чем-то это было похоже на запуск змея, возможно, формой брашпиля — простая веревочка, намотанная на палку. Это напомнило о детстве; но он знал, во что бы обошлась ему потеря этого змея. Ему было трудно удерживать мачту, и, для того чтобы сменить руку, пришлось, медленно поворачиваясь на одном месте, намотать несколько витков троса вокруг тела. Это его немного успокоило, и он стал постепенно отпускать трос.
Через равные промежутки времени в его шлеме звучал голос Барленнана; словно чувствуя страшное напряжение землянина, эта кроха старалась всячески ободрить его. «Полпути позади…» «Как плавно ты спускаешь…» «А знаешь, я даже с такой высоты не боюсь смотреть вниз…» Наконец: «Вот и грунт… Еще чуть-чуть… Все! Я на грунте. Подержи мачту еще немного, пожалуйста; я тебе скажу, когда мы здесь все уберем и можно будет ее сбросить».
Лэкленд подождал. Он попытался оторвать на память фута два троса, но это оказалось ему не под силу даже в бронированных перчатках. Но угол одной из застежек панциря оказался достаточно острым, чтобы перерезать канат, и только Лэкленд обмотал этот «сувенир» вокруг руки, как услыхал последнюю просьбу своего приятеля:
— Мы расчистили место внизу, Чарлз. Можешь теперь отпустить конец троса и бросить мачту.
Тонкий трос моментально исчез из виду, за ним последовал десятидюймовый прут, служивший одной из главных мачт «Бри». И Лэкленд понял, что видеть свободное падение предметов при тройной силе тяжести еще менее приятно, чем представлять себе это. На полюсах, вероятно, картина иная — там падающего предмета вообще не видно. Да и как его увидишь, если в первую секунду падения предмет пролетает около двух миль. Но, может быть, такое внезапное исчезновение тоже действует на нервы… Лэкленд отмахнулся от этих мыслей и зашагал обратно к танку.
Два часа он наблюдал по телеприемнику, как собирали «Бри». А когда всю связку плотиков спихнули в реку и по радио зазвучали прощальные приветствия Барленнана, Дондрагмера и команды — он догадался, о чем кричали моряки на своем языке, — Лэкленд даже пожалел, что остается в одиночестве. Течение уносило корабль все дальше от обрыва. Прощаясь, Лэкленд молча поднял руку и смотрел, как «Бри» становился все меньше и наконец совсем исчез вдали.
Он долго сидел глядя на опустевшую реку, затем вызвал базу на Турее.
— Можете прилетать и забирать меня, — проговорил он. — Я сделал на планете все, что мог.

10. Полые лодки

Гигантский водопад остался позади; здесь река становилась широкой и текла медленно. Вначале воздух, увлекаемый массой падающей «воды», создавал ветер, тянувший в сторону океана, и Барленнан, чтобы воспользоваться этим, приказал поставить паруса. Но ветер вскоре стих, и корабль был отдан на милость течения. Впрочем, никто на это не жаловался: течение увлекало экспедицию в нужную сторону. Некоторые моряки смотрели на водопад до тех пор, пока он не растаял в дымке, а когда до них донесся приглушенный грохот снижающейся ракеты, все как один обернулись на запад, но думали главным образом о будущем.
Чем дальше, тем берега становились интереснее. За время сухопутного перехода моряки успели привыкнуть к вертикальным растениям, которые Летчик называл «деревьями»; такие растения попадались им раз в несколько дней. Вначале они возбуждали любопытство, а потом вдобавок выяснилось, что их плоды, видимо, можно будет продавать дома. Со временем деревьев становилось все больше и больше, они грозили вытеснить обычную стелющуюся растительность с канатоподобными корнями, и Барленнан уже подумывал, что хорошо бы устроить здесь поселение — оно бы полностью оправдало себя, торгуя плодами, которые Летчик называл «еловыми шишками».
Долгое время, на протяжении целых пятидесяти миль, им не встречалось никаких признаков разумной жизни, хотя они видели на берегах множество животных. Река кишела рыбой, но не было ни одной настолько крупной, чтобы она представляла опасность для «Бри». Наконец, деревья потянулись вдоль реки сплошной стеной, и невозможно было понять, насколько далеко простираются эти заросли в глубь суши. Тогда Барленнан любопытства ради приказал править ближе к берегу — посмотреть, что такое лес (конечно, он не знал такого слова).
Лес оказался довольно светлым, потому что у деревьев здесь не было таких развесистых крон, как на Земле, и все же он производил странное впечатление. Под сенью этих таинственных растений у многих моряков вновь возник страх перед тем, что находится над их головами; и, когда капитан молчаливым жестом приказал рулевому вновь вернуться на середину реки, команда с облегчением вздохнула.
Если в этих лесах кто-нибудь живет, они бы с удовольствием приняли у себя местных жителей. Дондрагмер сказал об этом в полный голос, и команда гулом одобрения выразила свое согласие. К несчастью, на берегу его слов либо не расслышали, либо не поняли. Возможно, лесные жители и не думали, что пришельцы намерены отнять у них лес, просто они решили не рисковать; и посланцы из тех мест, где сила тяжести велика, получили возможность познакомиться с метательным оружием.
На этот раз против них были пущены в ход копья. Шесть копий бесшумно взлетели с высокого берега, и, задрожав, воткнулись в палубу «Бри»; еще два копья скользнули по хитиновым панцирям моряков и со стуком покатились по плотикам. Моряки, которых задело копьями, от неожиданности подпрыгнули и шлепнулись в реку в нескольких ярдах от корабля. Им пришлось догонять корабль вплавь и взбираться на борт без посторонней помощи, ибо все глаза были устремлены на берег в поисках нападающих. Рулевой, не дожидаясь приказаний, еще круче свернул к середине реки.
— Интересно, кто бросил эти копья?.. И есть ли у них метательная машина, как у Летчика? — негромко спросил Барленнан, совершенно не рассчитывая на ответ.
Тербланнен выдернул из палубы одно копье и стал разглядывать наконечник из твердой древесины; затем он для пробы швырнул копье в сторону удаляющегося берега. Искусство бросания было для него совершенно незнакомым, до этого он только раз, в городе камнеметателей, перебрасывал вещи с грунта на крышу танка; поэтому он швырнул копье, как мальчишка швыряет палку, и оно, крутясь на лету, исчезло среди деревьев. Это было ответом на второй вопрос Барленнана; как ни малы были руки у моряка, оружие легко долетело до берега. Так что, если невидимые обитатели леса походили на среднего месклинита, у них не было никакой нужды в метательных приспособлениях вроде пушки Лэкленда. Правда, определить, как они выглядят, капитан не мог и не имел никакого желания высаживаться, чтобы самому посмотреть на них. И «Бри» вновь поплыл вниз по течению, в то время как к Лэкленду на далеком Турее несся подробный отчет о случившемся.
Леса тянулись на добрую сотню миль, а между тем река становилась все шире. После столкновения с лесными обитателями «Бри» держался середины реки, но очень скоро корабль попал в новую переделку. Уже через несколько суток после случая с копьями по левому берегу открылась небольшая поляна. С палубы, в нескольких дюймах над поверхностью реки, Барленнан видел хуже обычного, но он сразу заметил на этой поляне нечто интересное. После некоторого колебания он приказал подвести судно ближе к берегу. Заинтересовавшие его предметы напоминали деревья, но были много ниже и гораздо шире. Будь Барленнан повыше ростом, он сразу заметил бы в них небольшие отверстия на уровне грунта, и это могло бы навести его на правильную догадку. Лэкленд, наблюдавший через телепередатчик, сразу вспомнил о виденных когда-то фотографиях африканских хижин и понял, что это селение. Но он ничего не сказал Барленнану, внимание его привлекли другие предметы, усеявшие берег и скопившиеся на реке напротив селения. Возможно, это были бревна, а может, и крокодилы — разобрать издалека было трудно, но он сильно подозревал, что это каноэ. Лэкленда очень интересовало, как Барленнан будет реагировать на лодки, столь сильно отличающиеся от его собственного судна.
Прошло довольно много времени, прежде чем моряки «Бри» сообразили, что «бревна» — это лодки, а странные предметы — жилища. Лэкленд уже начал беспокоиться, что Барленнан пройдет мимо без остановки: после столкновения с лесными жителями капитан стал очень осторожен. Но не один Лэкленд желал, чтобы корабль причалил к берегу. Едва «Бри» подошел к селению, как к берегу хлынул поток черно-красных тел, и сразу стало ясно, что догадка землянина верна. Бревнообразные предметы были стащены на «воду», и на каждом из них оказалось с дюжину существ, на первый взгляд принадлежавших к тому же виду, что и команда корабля. У них были несомненно сходные очертания тел, и размеры, и раскраска, и, приближаясь к «Бри», они издавали оглушительные вопли, в точности такие же, какие Лэкленд временами слышал от своих маленьких друзей.
По всей видимости, каноэ были выдолблены из бревен, так что над бортами торчали только головные сегменты гребцов; судя по расположению «голов», они лежали на дне лодок «елочкой» и держали весла в передних парах рук-клешней.
Огнеметчики на борту «Бри» были наготове, хотя Барленнан сомневался, что в подобных обстоятельствах применимо оружие «огневого боя». Крендораник, ведавший оружием, лихорадочно возился с одним из баков, причем никто понятия не имел о его намерениях: в подобной ситуации никаких определенных правил насчет оружия не существовало. И вообще вся система обороны корабля пошла насмарку из-за отсутствия ветра — ситуация, какой в открытом море никогда не бывало.
Когда флотилия каноэ развернулась и окружила «Бри», исчез последний шанс сколько-нибудь эффективно применить огненную пыль. В двух-трех ярдах от его бортов лодки замедлили ход и остановились; воцарилась тишина. К огромному неудовольствию Лэкленда, как раз в этот момент зашло солнце, и он не мог видеть, что же за этим последовало. Целых восемь минут он пытался понять, что означают странные звуки, доносившиеся из приемника, но все старания его пропали даром, потому что он не мог различить ни одного знакомого слова. Было ясно только, что до драки дело не дошло; скорее всего, команда корабля и туземцы пытаются завязать разговор. Однако общего языка они так и не нашли — связной беседы не получилось.
С восходом солнца Лэкленд обнаружил, что положение все-таки изменилось. По логике вещей течение должно было за это время снести корабль вниз по реке; но «Бри» по-прежнему стоял возле поселка. Но главное было в том, что корабль теперь находился не на середине реки, а лишь в нескольких ярдах от берега. Лэкленд уже хотел спросить Барленнана, зачем он пошел на подобный риск и как умудрился осуществить этот маневр, но оказалось, что капитан сам озадачен таким поворотом событий.
Лэкленд повернулся к одному из сотрудников, сидевших рядом, и с раздражением произнес:
— Ну вот, Барл попал в беду. Я знаю, он бывалый парень, но ему надо пройти тридцать тысяч миль, а он застрял на первой же сотне.
— Почему бы тебе не помочь ему? Ведь на его кораблике плывут наши два миллиарда долларов, не говоря уже о нашей репутации.
— Что же мне делать? Отсюда я могу только давать советы, но он разбирается в положении лучше меня. На месте ему виднее, и к тому же он имеет дело с себе подобными.
— Видишь ли, островитяне южных морей тоже были подобны капитану Куку. Конечно, эти туземцы принадлежат к тому же виду, что и команда корабля, но если они, скажем, каннибалы, твоему приятелю придется туго.
— Ну а чем я могу здесь помочь? Каким образом можно уговорить каннибала не прикасаться к сытному обеду, если ты не знаешь его языка и даже не можешь предстать перед ним лично? Плевал он на какой-то там ящичек, который говорит с ним на незнакомом языке…
Собеседник Лэкленда слегка поднял брови.
— Я, конечно, не ясновидец и не могу в деталях предсказать, что получится, если с каннибалом заговорит какой-то ящичек, но я готов предположить, что каннибал напугается до полусмерти и будет делать то, что ему прикажут. Не забывай, что я этнолог. На многих планетах, в том числе и на нашей Земле, существуют племена с очень низким уровнем развития, и перед говорящим ящиком эти племена будут падать ниц, исполнять ритуальные танцы и даже совершать жертвоприношения…
Лэкленд помолчал, затем кивнул и снова повернулся к экранам.
Довольно много моряков похватали запасные мачты и, упираясь ими в дно, пытались вновь направить корабль на середину реки. Попытки эти ни к чему не привели. Дондрагмер, торопливо обследовав состояние наружных плотиков, сообщил, что корабль находится в садке из вбитых в дно столбов; открытой была только одна сторона садка, обращенная против течения. И не известно было, случайно ли садок имел именно такие размеры, что в нем поместился «Бри». Пока Дондрагмер рассказывал о положении дел, лодки отплыли от стен садка и потянулись к открытой его стороне; моряки, которые были готовы направить корабль против течения, устремили взгляды на Барленнана в ожидании приказаний. После минутного размышления тот велел команде перейти на нос корабля, а сам пополз на корму к подплывшим сюда каноэ. Он уже давно сообразил, каким образом его корабль попал в ловушку: с наступлением темноты часть гребцов тихонько нырнула, подплыла под днище «Бри» и стала незаметно подталкивать судно туда, куда им требовалось. В этом не было ничего удивительного: любой месклинит мог пробыть некоторое время под водой, так как в жидком метане содержалось довольно много растворенного водорода. Барленнана беспокоило только одно: зачем туземцам его корабль?
Проползая мимо коробов с провизией, он откинул с одного из них брезент и извлек кусок мяса, а достигнув кормы, протянул этот кусок толпе воинов, настороженно замерших в лодках. В толпе послышалось какое-то неразборчивое бормотание, но вдруг сразу все стихло: одна из лодок выдвинулась вперед, туземец на ее носу приподнялся и потянулся за подношением. Барленнан отдал ему мясо. Подношение было осторожно опробовано, было сказано несколько слов; затем вождь — видимо, это был он — оторвал порядочный кусок, а остальное передал своим воинам, после чего задумчиво сжевал свою долю. Барленнан приободрился: раз вождь не забирает себе все, значит, этот народец уже достиг определенной стадии общественного развития. Капитан достал еще один кусок и снова протянул вождю; но на этот раз, когда клешня вождя потянулась к нему, он не выпустил куска из рук. Напротив, он демонстративно положил мясо позади себя, подполз к шестам, удерживающим корабль в плену, после этого указал на «Бри», а затем на речную даль. Он был убежден, что изъясняется достаточно ясно, да так оно и было на самом деле; даже земные наблюдатели там, на луне, поняли его, хотя он не сказал ни слова на их языке. Однако вождь не пошевелился. Барленнан повторил все сначала, затем снова протянул ему мясо.
Возможно, вождю и было свойственно сознание долга перед обществом, но только перед своим, ибо едва капитан протянул мясо во второй раз, как вперед выскочило копье, подобно языку хамелеона, пронзило кусок и, выдернув его из клешней Барленнана, отскочило назад прежде, чем пораженные моряки успели сдвинуться с места. Секундой позже вождь пролаял короткий приказ, и сейчас же гребцы с лодок позади него прыгнули вперед.
Моряки были совершенно не подготовлены к нападению сверху и, кроме того, когда капитан вступил в переговоры, утратили бдительность; поэтому ничего похожего на сражение не произошло. «Бри» был захвачен меньше чем за пять секунд. Комиссия под предводительством вождя принялась немедленно исследовать содержимое коробов с продовольствием, и, даже несмотря на языковый барьер, было явственно видно, что они удовлетворены. Барленнан с отчаянием смотрел, как мясо выволакивают на палубу, чтобы погрузить на лодки, и только тут его осенило, что у него ведь есть хорошие советники, о которых он совершенно забыл.
— Чарлз! — С тех пор как возник инцидент, капитан впервые заговорил по-английски. — Ты все видел, Чарлз?
Лэкленд, не зная, плакать ему или смеяться, немедленно откликнулся:
— Да, Барл, я все видел и все понял.
Произнося эти слова, он не спускал глаз с вождя и не имел оснований быть недовольным. Вождь, который не обратил внимания на радиоаппараты и смотрел совсем в другую сторону, мгновенно изогнулся, как испуганная гремучая змея, а затем, недоумевая, принялся озираться в поисках источника непонятных звуков — при этом он стал страшно похож на человека. Один из его воинов, стоявших перед аппаратами, указал ему на тот, откуда несся голос Лэкленда; вождь приблизился, потыкал непроницаемый ящичек ножом и копьем и, по всей видимости, не поверил. В ту же секунду Лэкленд заговорил снова:
— Надо попробовать напугать их нашим радио, Барл.
На этот раз голова вождя была всего в двух дюймах от громкоговорителя, а Лэкленд, конечно, и не подумал уменьшить мощность звука. Теперь сомнений относительно источника звука больше быть не могло, и вождь начал пятиться от шумного ящика. Видно было, что он старался ползти медленно, чтобы сохранить свое достоинство, но, с другой стороны, поторапливался, подгоняемый иными эмоциями, и Лэкленд снова лишь с трудом удержался от громкого хохота.
Барленнан еще не сообразил, что ответить, а Дондрагмер уже подскочил к груде мяса, выбрал кусок поувесистей и, всем видом своим являя крайнюю степень смирения, положил кусок перед аппаратом. Он шел на риск, его могли заколоть, и он знал это; но охранявшие его туземцы были так ошеломлены развитием событий, что не решились остановить его. Лэкленд понял, что затеял помощник, и принялся подыгрывать ему: чтобы голос его звучал не так гневно, он уменьшил громкость и одобрил действия Дондрагмера.
— Молодец, Дон. Теперь будем делать так: всякий раз, когда кто-нибудь из наших будет совершать подобные действия, я постараюсь выражать одобрение; а когда наши новые знакомцы будут вести себя не так, как нам хочется, я стану орать во всю мочь. Ты разбираешься в ситуации лучше меня, и ты уж сам определи, как нам заставить их поверить, что эти радиоящики — могущественные существа, которые могут наслать молнии, если их разобидеть.
— Ясно, мы не подведем, — отозвался помощник. — Я ведь сразу понял, что ты задумал…
Вождь, набравшись храбрости, вдруг ринулся вперед и ударил в ближайший ящик копьем. Лэкленд промолчал, понимая, что расщепленный деревянный наконечник и без того произведет достаточное впечатление; моряки с готовностью вступили в игру. Содрогнувшись от подобного святотатства (так это во всяком случае расценил Лэкленд), они отвернулись и прикрыли глаза клешнями. Подождав и увидев, что ничего не произошло, Барленнан предложил ящику новый кусок мяса, одновременно показывая жестами, что он умоляет сохранить жизнь этому невежественному дикарю. Было совершенно очевидно, что все это произвело на речных жителей большое впечатление; вождь снова отступил, собрал вокруг себя советников и принялся обсуждать с ними создавшееся положение. Наконец один из советников, видимо для пробы, взял кусок мяса и положил перед ящиком. Лэкленд уже собрался было выразить благодарность, но тут Дондрагмер быстро проговорил: «Откажись!» Не понимая, в чем дело, но полностью полагаясь на интуицию помощника, Лэкленд включил радио на полную мощность и взревел как лев. Даритель отскочил назад — это был неподдельный ужас; затем, после резкого окрика вождя, он пополз вперед, забрал кусок, вызвавший такой гнев, выбрал из кучи на палубе другой и положил перед аппаратом.
— Теперь хорошо, — произнес помощник, и землянин вновь уменьшил громкость.
— А чем плох был первый кусок? — спросил он тихонько.
— Тот я не бросил бы даже «терни», который бы принадлежал моему злейшему врагу, — ответил Дондрагмер.
— В отчаянных положениях я неизменно обнаруживаю огромное сходство между вашей и нашей расами, — заметил Лэкленд. — Слушай, я надеюсь, что на ночь все-таки будет сделан перерыв, я же ничего не вижу в темноте. Если случится так, что потребуется мое вмешательство, ради бога, немедленно извести меня…
Тем временем опять начался заход солнца, и теперь уже сам Барленнан заверил Лэкленда, что будет все время держать его в курсе дела. Капитан вновь обрел самообладание и оказался более или менее на высоте — насколько это возможно для пленника.
Вождь провел ночь в спорах; до Лэкленда явственно доносился его голос, время от времени прерываемый другими голосами, принадлежащими, должно быть, советникам. К рассвету он принял решение. Вождь отполз от советников и сложил на палубе свое оружие; затем, когда солнце вновь озарило палубу, он приблизился к Барленнану и первым делом отослал прочь приставленную к капитану охрану. Капитан спокойно ждал; он уже догадывался, чего попросит этот тип. Вождь остановился так, что голова его оказалась в нескольких дюймах от головы Барленнана, выдержал внушительную паузу и заговорил.
Естественно, слова его были по-прежнему непонятны морякам; но жесты были достаточно красноречивы, и смысл их не укрылся даже от земных наблюдателей.
Совершенно очевидно, он жаждал получить радиоаппарат. Лэкленд поймал себя на том, что пытается догадаться, какие сверхъестественные силы приписывает вождь этому устройству. Возможно, он рассчитывает с его помощью защищать деревню от врагов или считает, что оно принесет удачу его охотникам… Вопрос был, конечно, праздный. Гораздо существеннее было другое: как вождь поведет себя, когда просьба его будет отклонена. Поведение его, возможно, будет весьма антиобщественным, и Лэкленд немного беспокоился.
Барленнан, по мнению своего друга-землянина выказав скорее храбрость, нежели рассудительность, ответил на речь коротко: весь ответ состоял из одного слова и давно знакомого Лэкленду жеста. «Нет» было первым месклинитским словом, с которым познакомился Лэкленд и которое он сейчас узнал. Барленнан был весьма решителен.
По счастью, вождь не выказал никакой враждебности. Вместо этого он отдал своим воинам короткий приказ. Они тотчас отложили в сторону оружие и принялись укладывать краденое мясо обратно в коробы. Видимо, в уплату за волшебный ящик он готов был вернуть своим пленникам не только свободу. Барленнан и Лэкленд были уже почти уверены, что, хотя в нем и пробудился разбойничий инстинкт, он теперь боится прибегать к силе.
Когда половина припасов была возвращена, вождь повторил свою просьбу; когда просьбу отвергли снова, он, подобно человеку, жестом выражающему покорность судьбе, приказал своим воинам вернуть и остальное.
— Слушай, Барл, а что он сделает, когда ты снова ему откажешь? — спросил Лэкленд тихим голосом.
Вождь взглянул на аппарат с надеждой; кажется, ему почудилось, будто всемогущий ящик вступает в спор с владельцем и требует отдать победителю просимое.
— Мне трудно предсказать что-либо определенное, — отозвался месклинит. — В лучшем случае он повысит цену и пошлет за мясом в деревню; но я не уверен, что нам настолько повезет. Если бы радио не представляло для нас такой ценности, я бы согласился отдать ему аппарат прямо сейчас.
Тут этнолог, сидевший рядом с Лэклендом, взорвался.
— Господи боже мой! — вскричал он. — Ты разыгрываешь это представление, рискуешь своей жизнью и жизнью команды, и все только потому, что цепляешься за этот дешевый телепередатчик!
— Ну, не такой уж дешевый, — пробормотал Лэкленд. — Его ведь конструировали так, чтобы он выдержал все — и гравитацию на полюсах Месклина, и месклинскую атмосферу, и обращение с ним месклинитов…
— Ты мне зубы не заговаривай! — резко оборвал его специалист по культурам. — Эти аппараты для того и отправлены туда, вниз, чтобы приносить информацию. Отдай один этому дикарю! Ведь лучшего места для аппарата не найти! Через этот глаз мы сможем наблюдать повседневную жизнь совершенно чуждой нам расы! Чарлз, иногда ты меня просто поражаешь…
— Тогда у Барла останутся только три, а ведь хотя бы один при любых обстоятельствах должен быть привезен на полюс. Я понимаю тебя, но, прежде чем расстаться с одним из аппаратов в самом начале пути, давай все же посоветуемся с Ростеном…
— Зачем? Какое он имеет отношение к этому? Он не рискует всем на свете, как Барленнан. И, не в пример кое-кому из нас, его совсем не интересует наблюдение за этим обществом. Говорю тебе, отдай аппарат. Я уверен, что Барленнан с радостью отдал бы его; и мне кажется, что в данном случае последнее слово должно быть за Барленнаном…
Капитан, слушавший этот разговор, вмешался:
— Друг Чарлза, ты забываешь, что аппараты не являются моей собственностью. Чарлз передал их мне по моей же просьбе, чтобы мы наверняка доставили на полюс хотя бы один из них, если неблагоприятные обстоятельства приведут нас к потере остальных. Мне кажется, что последнее слово за ним, а не за мной.
И Лэкленд немедленно отозвался:
— Делай, как считаешь нужным, Барл. В беду попал ты; твой мир и твои соплеменники известны тебе лучше, чем нам… и вообще, ты же сам слышал: если один аппарат останется у туземцев, это даже принесет некоторую пользу моим друзьям.
— Благодарю тебя, Чарлз.
Пока Летчик заканчивал последнюю фразу, Барленнан принял решение. К счастью, во время этих переговоров вождь не пытался влиять на ход событий; забыв обо всем на свете, он вслушивался в незнакомые звуки. Чтобы довести начатую игру до конца, Барленнан подозвал нескольких моряков и быстро отдал распоряжения.
Двигаясь с крайней осторожностью и ни разу не коснувшись аппарата, моряки изготовили из тросов двойную петлю. Затем с «безопасного» расстояния они приподняли ящик при помощи рычагов и направляли и подталкивали его до тех пор, пока не подвели под него обе петли, затянув их сверху. Когда все было кончено, один конец троса с почтительностью вручили Барленнану. Тот в свою очередь поманил к себе вождя и передал ему конец с таким видом, будто вверял нечто драгоценное и хрупкое. После этого капитан жестом указал в сторону советников и дал понять, что остальные концы должны взять они. Советники выступили вперед с некоторой робостью; вождь поспешно отобрал из них троих самых достойных, а остальные отступили.
Очень медленно и осторожно удостоенные этой высокой чести передвинули аппарат на самый край кормового плотика «Бри». Бесшумно скользя, подошла лодка вождя — длинная, узкая, с бортами толщиной в бумажный лист, видимо, выдолбленная из ствола лесного дерева. Барленнан оглядел ее с недоверием. Он всю жизнь плавал только на плотах; полые суда были ему совершенно неизвестны. Он был уверен, что каноэ слишком мало и не выдержит веса аппарата; и даже когда по приказу вождя лодку покинули почти все гребцы, капитан по-прежнему считал, что дело кончится бедой. Ему казалось, что лодка все-таки будет перегружена. И он был поражен, когда своими глазами увидел, что под тяжестью аппарата суденышко лишь едва заметно осело. Несколько секунд он ждал, что каноэ с грузом вот-вот камнем пойдет ко дну; но ничего подобного не случилось, и было ясно, что и не случится.
Барленнан был ловцом удачи, и он доказал это несколько месяцев назад, когда без колебаний вступил в контакт с пришельцем с Земли и принялся изучать его язык. Теперь перед ним опять было нечто новое и заслуживающее внимания; оказывается, можно строить корабли, которые при небольших размерах перевозят тяжелые грузы; подобные знания, несомненно, представляют огромную ценность для мореходов. Отсюда следовало, что необходимо заполучить одно из этих каноэ.
Когда вождь и трое его помощников перебрались в лодку, Барленнан последовал за ними на корму. Они задержались, недоумевая, что ему нужно. Но Барленнан хорошо знал, что ему нужно, он только не был уверен, удастся ли ему осуществить задуманное. Впрочем, у его народа была поговорка, смысл которой почти полностью соответствовал земной пословице «волков бояться — в лес не ходить», а Барленнан не был трусом.
Очень осторожно и почтительно он потянулся к борту каноэ, до которого было рукой подать, и коснулся аппарата. Затем он заговорил:
— Чарлз, мне во что бы то ни стало нужна эта лодка, даже если мне придется вернуться сюда и украсть ее. Когда я кончу говорить, пожалуйста, ответь… неважно, что ты скажешь. Сейчас я собираюсь внушить туземцам, что на лодку, перевозящую радиоаппарат, переносятся волшебные свойства, что ее нельзя больше использовать в обычных целях и что она должна будет занять на моей палубе место аппарата. Ты меня понял?
Лэкленд отозвался:
— С детских лет мне внушили, что жульничать нехорошо — как-нибудь потом я объясню тебе это слово, — но меня восхищает твоя выдержка. Ладно, кончай с этим делом, Барл, но, пожалуйста, не подставляй под удар свою шею, которой, кстати, у тебя нет.
Он замолчал и стал наблюдать, как месклинит претворяет в жизнь эти советы.
Как и прежде, он почти не прибегал к словам, но действия его были понятны даже людям и ясны как день недавним противникам. Прежде всего он тщательно обследовал каноэ и явно счел его подходящим, хотя сделал это с большой неохотой. Затем он отогнал другое каноэ, подошедшее слишком близко, и жестами предложил туземцам, еще остававшимся на палубе «Бри», держаться на безопасном расстоянии. Он поднял копье, которое бросил один из советников, переносивших аппарат, и дал всем понять, что никто не должен приближаться к лодке с аппаратом на длину этого копья.
Затем при помощи все того же копья он измерил каноэ, вернулся к месту, где раньше стоял аппарат, и стал демонстративно расчищать пространство, достаточное для того, чтобы поместилась лодка; по его приказу матросы очень осторожно переставили оставшиеся аппараты, чтобы освободить место для нового приобретения. Возможно, он продолжал бы в том же духе, но тут село солнце. Речные обитатели не стали пережидать ночь; когда снова взошло солнце, каноэ с аппаратом было уже вытащено на берег в нескольких ярдах от корабля.
Барленнан глядел на него с беспокойством. Большая часть всей флотилии была уже на берегу, и возле «Бри» оставалось лишь несколько лодок. Целая толпа туземцев собралась на берегу, но, к огромному удовлетворению Барленнана, никто из них не смел приблизиться к каноэ с аппаратом. Видимо, его действия произвели должное впечатление.
Вождь и его помощники осторожно выгрузили свою добычу, прочие же по-прежнему сохраняли почтительную дистанцию. Она, кстати, в несколько раз превышала требуемую Барленнаном длину копья. И вот аппарат понесли на берег, прочь от реки; толпа широко расступилась и пошла за ним, а затем исчезла из виду. Долго-долго берег оставался пустым. За это время Барленнану ничего не стоило бы вызволить «Бри» из ловушки, тем более, что остававшиеся на реке почти не обращали на корабль внимания, но капитан не хотел уступить, отказаться от своего замысла. Обратив взгляд на берег, он ждал. Наконец на берегу вновь появилось множество черно-красных тел, и один из туземцев направился прямо к «священному» каноэ, но Барленнан разглядел, что это не вождь, и предупреждающе закричал. Туземец остановился, последовала короткая дискуссия, которая закончилась серией переливчатых воплей, столь же громких, каких Лэкленду приходилось слышать от Барленнана. Через несколько секунд появился вождь. Он сел в каноэ; двое советников, помогавших нести аппарат, столкнули лодку в реку, и вождь погреб прямо к «Бри». Еще одно каноэ следовало на почтительном расстоянии.
Вождь пристал к наружному плоту в том самом месте, где выгружали аппарат, и немедленно высадился на борт «Бри». Барленнан к этому времени уже успел отдать необходимые распоряжения, и моряки как можно более уважительно втащили суденышко на борт и поволокли к подготовленному месту. Вождь не стал дожидаться окончания этой операции; он забрался в другую лодку и поплыл обратно к берегу, время от времени оглядываясь на корабль. Когда он начал подниматься на берег, над рекой сгустился ночной мрак.
— Твоя взяла, Барл, — произнес Лэкленд. — Мне бы твои способности; я бы преуспел намного больше, чем теперь… если бы, конечно, мне повезло и я бы остался в живых. Ну как, будешь дожидаться утра, чтобы поживиться у них чем-нибудь еще?
— Мы отправляемся немедленно, — твердо ответил капитан.
Лэкленд отошел от экрана и отправился к себе, чтобы впервые за много часов отоспаться. С того момента, когда моряки впервые заметили эту деревню, прошло шестьдесят пять минут — чуть меньше четырех месклинских суток.

11. Глаз урагана

«Бри» попал в восточный океан столь незаметно, что никто не смог бы сказать, когда именно начались изменения. Ветер день за днем крепчал, и вот уже настало время поставить паруса, как при плавании в открытом море. Река расширялась ярд за ярдом, потом миля за милей, и вот уже с палубы не стало видно ее берегов. Но здесь пока еще не кишела, не бурлила жизнь, которая окрашивает огромные океанские просторы в разные оттенки и при наблюдении из космического пространства придает этой планете такой диковинный вид; но вкус «воды» уже начал меняться, и моряки один за другим, к своему большому удовлетворению, убеждались в этом.
Они продолжали идти на восток, ибо по сведениям, получаемым от Летчиков, путь на юг все еще загораживал длинный полуостров. Погода держалась хорошая, а если бы она стала меняться, об этом их предупредили бы странные существа, которые так внимательно следили за движением корабля. Продовольствия на борту было еще много, его должно было с избытком хватить на то время, пока они не достигнут богатых областей в глубоких морях. Команда была довольна.
Капитан тоже был доволен. Руководствуясь отчасти собственными наблюдениями и экспериментами, отчасти отрывочными объяснениями Лэкленда, он выяснил, почему полая лодочка вроде каноэ может нести гораздо больший груз, нежели плотик такого же размера. Он уже вынашивал планы постройки большого судна — такого же, как «Бри», если не больше, — построенного по тому же принципу. Его розовую мечту не мог поколебать и пессимизм Дондрагмера; а между тем помощник чувствовал, что должны же быть какие-то причины, по которым его народ не строит подобных кораблей, хотя понятия не имел об этих причинах.
— Это же слишком просто, — говорил он. — Если бы что-то не мешало, кто-нибудь обязательно додумался бы до этого давным-давно…
В ответ Барленнан просто указывал на корму, где на буксире за кораблем весело бежала маленькая лодочка, в которой умещалась добрая половина их продовольственных запасов. Помощник не мог покачать головой, как это некогда делали старые кучеры при виде экипажей, бегущих без помощи лошадей, но он бы непременно сделал это, будь у него шея.
Когда, наконец, они повернули на юг, его осенила новая идея.
— Вот увидите! — воскликнул он. — Как только мы окажемся в широтах с нормальным весом, она немедленно потонет. Такие суда, может быть, и годятся для каких-нибудь туземцев на Краю Света, но уж в наших широтах нет ничего лучше доброго крепкого плота!
— Летчик с этим не согласен, — ответил Барленнан. — Да ты и сам не хуже меня знаешь, что здесь, на Краю Света, осадка у корабля такая же, как у нас дома. Летчик объясняет это тем, что метан здесь тоже весит меньше, и это похоже на правду.
Дондрагмер не ответил; он только молча и, если можно так выразиться, с самодовольной улыбкой взглянул на один из главных навигационных приборов корабля — весы с пружиной из твердого дерева и подвешенный к ним грузик. Когда грузик начнет опускаться, уверял себя помощник, непременно произойдет что-нибудь такое, о чем ни капитан, ни Летчик не подумали. Он не знал, что именно, но был в этом совершенно уверен.
Тяжесть медленно нарастала, а каноэ как ни в чем не бывало следовало за кораблем. Осадка его была, правда, ниже, чем это было бы на Земле, поскольку вода вдвое плотнее метана; при нынешнем его грузе «ватерлиния» проходила примерно посередине между планширом и килем, так что «надводный» борт отделяло от поверхности всего четыре дюйма, но дни шли, а осадка не изменялась, и помощник ощущал что-то вроде разочарования. Что если Барленнан и Летчик все-таки правы?
Пружинные весы начали едва заметно отклоняться от нуля (конечно, инструмент был сконструирован для плаваний в условиях гравитации, в десятки и сотни раз превосходящей земную), и тут монотонность плавания нарушилась. Сила тяжести превышала земную уже в семь раз. Обычный вызов с Турея почему-то запаздывал, и капитан с помощником начали было думать, уж не могли ли сломаться сразу все оставшиеся радиоаппараты, когда Турей наконец вышел на связь. Но вызывал не Лэкленд, а метеоролог, с которым они в последнее время близко познакомились.
— Барл, — без предисловий начал «хозяин погоды», — я не знаю, какие бури считаются у вас по-настоящему опасными — кажется, вы смотрите на это несколько спокойнее, — но сейчас надвигается такая буря, в какую я бы не решился выйти на сорокафутовом плоту. Идет страшный циклон, я бы сказал, ураган даже по месклинским понятиям. Я проследил его на протяжении тысячи миль. Он такой свирепый, что выворачивает море наизнанку и оставляет за собой отчетливо видимый след другого цвета.
— Все понятно, — произнес Барленнан. — Как нам увернуться от него?
— В том-то и дело, что это пока не очень ясно. Он еще далеко от тебя, и я не совсем уверен, что он пересечет твой курс как раз в тот момент, когда ты будешь у него на пути. Тут есть еще парочка обычных циклонов, которые должны пройти неподалеку от тебя и слегка сбить тебя с курса, а может быть, они даже воздействуют на направление этого урагана. Я рассказываю тебе сейчас все это вот почему. Примерно в пятистах милях к юго-востоку от тебя расположена группа довольно больших островов. Возможно, ты надумаешь свернуть к ним. На них ураган обрушится непременно, но там множество отличных гаваней, где ты смог бы укрыть свой «Бри» и отсидеться, пока ураган не кончится.
— А я успею добраться до них? Если на этот счет есть серьезные сомнения, то по мне лучше встретить ураган в открытом море. Любые берега во время урагана опасны…
— При твоей скорости у тебя вполне достаточно времени, чтобы дойти туда и отыскать подходящую гавань.
— Хорошо. Дай мои координаты на полдень.
Под покровом атмосферы было бы невозможно разглядеть кораблик ни в какой телескоп, но люди пристально следили за движением «Бри», лоцируя сигналы его передатчиков, и метеоролог без труда дал капитану требуемые координаты. Паруса были установлены должным образом, и «Бри» лег на новый курс.
Погода пока оставалась ясной, хотя дул сильный ветер. Солнце прочерчивало дугу от горизонта к горизонту, и ничего не менялось ни в небе, ни в направлении ветра; но вот в вышине возникла и постепенно стала сгущаться призрачная дымка, солнце из золотого диска превратилось в пятно перламутрового света, тени стали размытыми, и наконец, когда небо превратилось в белесый, равномерно светящийся купол, исчезли совсем. Все эти изменения происходили очень медленно, в течение многих дней, а тем временем миля за милей по-прежнему скользили под плотиками «Бри».
До островов оставалось уже меньше сотни миль, когда внимание моряков, поглощенное признаками надвигающейся бури, было отвлечено еще одним странным явлением. К тому времени цвет моря вновь изменился, но это никого не обеспокоило; все давно привыкли видеть его и синим, и красным. Никто не ожидал встретить на таком расстоянии признаков близости суши, так как течения здесь в основном пересекали курс корабля, а птиц, предупредивших Колумба, на Месклине не водилось. Возможно, и за сотню миль можно было бы заметить высокое кучевое облако, какие часто образуются над островами; но оно едва ли было бы различимым на фоне белесой дымки, заволокшей все небо. Земляне сверху больше не видели островов, и Барленнан плыл, руководствуясь только навигационными расчетами и надеждой.
Но странное событие произошло именно в небе. Далеко впереди по курсу «Бри» появилось крошечное темное пятнышко, которое то ныряло, то взмывало вверх, что было непривычно для месклинитов и хорошо знакомо землянам. Впрочем, долгое время его никто не замечал, а когда заметили, оно было уже слишком близко и слишком высоко для телепередатчиков. Первый моряк, заметивший его, издал привычный вопль, выражающий удивление, и этот вопль перепугал наблюдателей на Турее, ничего им не объяснив. Они отвлеклись, а когда вновь устремились к экранам, то увидели только, что все моряки команды «Бри» глядят в небо, задрав вверх переднюю часть своих гусеницеподобных тел.
— Что там, Барл? — сейчас же позвал Лэкленд.
— Не знаю, — ответил капитан. — Сначала я подумал, что это спускается ваша ракета, что она ищет острова и будет показывать нам дорогу, но эта штука меньше и совершенно другой формы…
— Но она летает?
— Да. Шума от нее никакого, не то, что от ваших ракет. Я бы сказал, что ее будто ветром несет, вот только движется она слишком гладко и ровно, да к тому же против ветра. Не знаю, как ее описать… В ширину она больше, чем в длину… несколько напоминает мачту, привязанную поперек крепежной балки. Других слов я как-то не подберу.
— А ты бы приподнял один из аппаратов, чтобы мы могли взглянуть на нее…
— Сейчас попробуем.
Лэкленд связался по телефону с одним из биологов.
— Ланс, кажется, Барленнан наткнулся на какое-то летающее животное. Мы сейчас пытаемся все устроить так, чтобы взглянуть на него. Приходи в экранный зал, объяснишь, что мы видим…
— Иду незамедлительно…
Конец фразы прозвучал едва слышно — видимо, биолог был уже в дверях. Он явился в зал прежде, чем моряки успели установить аппарат на подпорки, но вопросов задавать не стал и молча рухнул в кресло. Барленнан продолжал:
— Она летает над кораблем взад и вперед, иногда по прямой, а иногда вроде бы кругами. Когда она поворачивает, то слегка кренится, а больше ничего не меняется. Кажется, в том месте, где палки скрещиваются, видно какое-то маленькое тело…
Он продолжал описание, но, очевидно, объект был слишком непохож на то, что он видел раньше, и ему не всегда удавалось отыскать подходящие слова в чужом языке.
— Как только эта штука появится на экране, сразу же зажмурьтесь, — произнес один из техников. — Я подстроил к экрану скоростную кинокамеру, и чтобы получить хороший фильм, мне придется резко увеличить яркость изображения…
— …Поперек длинной палки укреплено несколько палочек меньшего размера, и между ними натянуто что-то вроде тонкого паруса. Вот она опять летит на нас, теперь уже совсем низко… Сейчас, по-моему, она будет прямо перед вашим «глазом»…
Зрители застыли, рука оператора замерла на двойном переключателе, который должен был одновременно включить камеру и увеличить яркость. Но хоть оператор и был наготове, объект успел проскочить половину экрана, прежде чем щелкнул переключатель, и все невольно зажмурились от яркого света. Однако того, что они видели, было вполне достаточно.
Пока оператор проявлял пленку током высокой частоты, пока перематывал ее, пока разворачивал камеру к пустой стене, никто не проронил ни слова. Каждому было о чем подумать в течение тех пятнадцати секунд, которые потребовались на эти приготовления.
Пленку прокручивали в пятьдесят раз медленнее, и все нагляделись досыта. Неудивительно, что Барленнан не смог дать описание «этой штуки»; ведь еще несколько месяцев назад, до первой встречи с Лэклендом, он понятия не имея, что такое полет, и в его языке не было слов, которые обозначали бы этот вид движения. И в число немногих выученных им к тому времени английских слов не входили такие термины, как «фюзеляж», «крылья», «хвостовое оперение»…
Объект оказался не животным. Он имел корпус в три фута длиной и был вдвое короче каноэ, которым завладел Барленнан. Тонкий шест, выступающий на несколько футов из задней части корпуса, нес на конце рулевые плоскости. Размах крыльев составлял футов двадцать, и их структура — лонжероны и множество поперечных ребер — легко просматривалась сквозь покрывавшую ее почти прозрачную материю. Да, описания, данные Барленнаном, при всей их наивности были удивительно точными.
— Как она движется? — вдруг спросил один из зрителей. — Я не заметил ни пропеллеров, ни реактивного устройства… да и Барленнан говорил, что она летает бесшумно…
— Это глайдер, — заговорил один из метеорологов. — Планер. И его пилот, подобно нашим земным чайкам, умеет пользоваться восходящими токами воздуха от переднего фронта волны. Такое устройство может легко нести двух существ ростом с Барленнана и парить до тех пор, пока им не понадобится прекратить полет для еды и сна.
Но мало-помалу команда «Бри» начала нервничать. Машина летела в полной тишине, и невозможно было разглядеть, кто или что в ней находится, и вообще кому это может понравиться: тебя кто-то разглядывает, а ты его не видишь… Планер не совершал угрожающих маневров, но моряки были не в состоянии спокойно смотреть на все это. Некоторые выразили желание тут же испытать на практике благоприобретенные навыки по части бросания и принялись уже подбирать с палубы разные предметы, но Барленнан строго-настрого запретил им делать глупости. Они продолжали идти под парусами и тревожно следили за летательным аппаратом, пока купол неба не заволокло ночным мраком. И никто не знал, радоваться или тревожиться, когда на рассвете нового дня оказалось, что летающей машины и след простыл. Ветер усилился, он дул теперь почти поперек курса «Бри», с северо-востока; волны еще не следовали за ним, а лишь беспорядочно приплясывали. Впервые Барленнан обнаружил слабое место у каноэ: метан, который задувало или захлестывало в лодку, там и оставался. Еще до конца дня капитан принял решение втащить суденышко на внешние плотики и поставить двух моряков вычерпывать жидкость — выполнять работу, для которой у них не было ни подходящего термина, ни подходящего инструмента.
Дни проходили, а планер так и не появлялся, и постепенно все, кроме специально назначенных наблюдателей, перестали поглядывать на небо, дожидаясь его возвращения. Но дымка все сгущалась и темнела и в конце концов превратилась в тучи, которые нависли в каких-нибудь пятидесяти футах над поверхностью океана. Землянин объяснил Барленнану, что погода сделалась нелетная, и тот сейчас же отменил наблюдение за небом. Как и люди, Барленнан спрашивал себя, каким образом этот планер проложил путь в ночи, когда туманы не дают ориентироваться по звездам…
Первый замеченный ими остров был очень высок; он круто поднимался над морем и уходил в тучи. Он лежал с подветренной стороны от того пункта, где его впервые заметили; Барленнан, сверившись с картой архипелага, которую он набросал по описаниям землян, продолжал идти прежним курсом. Как он и ожидал, еще прежде, чем скрылся из виду первый остров, прямо по курсу появился другой, и Барленнан изменил курс, чтобы подойти к нему с подветренной стороны. Эта сторона, по наблюдениям сверху, казалась очень изрезанной и должна была иметь подходящие гавани; кроме того, Барленнану совершенно не хотелось идти вдоль наветренного берега несколько ночей подряд, которые несомненно потребуются для поисков.
Этот остров тоже оказался высоким; его холмистые вершины утопали в тучах, а когда «Бри» приблизился к подветренному берегу, то ветер заметно стих. Береговая линия действительно изобиловала фьордами; Барленнан вознамерился просто заходить для осмотра в каждый по очереди, но Дондрагмер предложил уйти как можно дальше от моря. По его мнению, вдали от моря убежищем для «Бри» сможет стать любой пляж. Тогда Барленнан решил доказать помощнику, что тот не прав. К сожалению, это похвальное намерение обернулось для экспедиции новыми неприятностями. Первый фьорд, в который они зашли, в полумиле от океана резко поворачивал и оканчивался неким подобием озерца, почти совершенно круглого и диаметром в сотню ярдов. Прямо из «воды» поднимались скалистые стены и исчезали в тумане наверху. Проход был только в двух местах: в устье фьорда, куда вошел «Бри», и рядом с ним — в ущелье поуже, из которого в озеро вливался поток. Между этими двумя проходами и располагался единственный доступный для высадки участок берега шириной в несколько ярдов.
Времени для обеспечения безопасности корабля и грузов оставалось еще достаточно; тучи были обязаны своим происхождением не столько грозному урагану, сколько второму из «обычных» циклонов, о котором упоминал метеоролог. После прибытия «Бри» в эту гавань несколько дней снова стояла ясная погода, хотя по-прежнему дул сильный ветер. Барленнан смог удостовериться, что гавань в сущности представляет собой дно чашеобразной долины, но склоны ее вовсе не так круты, как ему показалось вначале, и не выше сотни футов. Поднявшись по склону, можно было через расщелину, прорытую речушкой, заглянуть довольно далеко в глубь острова. Как только небо прояснилось, Барленнан совершил такое восхождение и тут же сделал весьма неприятное открытие: среди растений, покрывавших склоны, были в изобилии разбросаны ракушки, водоросли и кости довольно крупных морских животных. Продолжая исследования, он обнаружил, что эти останки совершенно равномерно распределены по всей окружности долины и их можно найти даже в тридцати футах над нынешним уровнем моря. Многие останки были древние, почти начисто истлевшие и наполовину занесенные грунтом; их можно было отнести за счет сезонных изменений уровня океана. Другие, однако, были явно недавнего происхождения. Смысл всего этого был совершенно ясен: в каких-то случаях море поднимается гораздо выше теперешнего уровня; и не исключается, что положение «Бри» в этой гавани не такое уже безопасное.
Лишь одно обстоятельство уменьшало силу месклинских ураганов и делало океаны пригодными для мореплавания: метановые пары гораздо плотнее водорода. На Земле водяные пары легче воздуха, и они только необыкновенно усиливают начавшийся ураган; на Месклине пары метана, поднятые с океанской поверхности ураганом, напротив, в сравнительно короткие сроки тормозят и останавливают эти потоки. Кроме того, тепло, которое выделяет метан, конденсируясь в штормовые тучи, составляет всего одну четвертую часть того количества тепла, которое выделяется при конденсации такого же объема водяных паров; а между тем, после того как солнце дало ему первоначальный толчок, это тепло служит для урагана настоящим топливом.
Но несмотря на все это, месклинский ураган — не шутка. Хотя Барленнан и сам был месклинитом, но он только тут понял, что такое здешний ураган. Он начал было раздумывать, уж не оттащить ли «Бри» бечевой вверх по речке как можно дальше от гавани, насколько время позволит, как вдруг положение резко изменилось: уровень озера внезапно упал, оставив корабль на грунте ярдах в двадцати от берега. Секундой позже ветер изменил направление на девяносто градусов и задул с такой силой, что моряки, спасая свою жизнь, принялись хвататься за что попало — кто оставался на палубе, вцепились в крепительные планки, а кто сошел на грунт, впивались клешнями в стебли растений. Капитан пронзительно закричал, приказывая всем немедленно вернуться на борт, но его никто не услышал; а ведь их еще прикрывала кольцевая стена долины! Впрочем, нужды в приказах не было. Моряки ползли от куста к кусту, цепляясь за них по меньшей мере двумя парами клешней сразу, и упорно продвигались к кораблю, а на корабле их товарищи торопливо привязывали себя к плотикам, изо всех сил затягивая узлы, а корабль трясся и содрогался, готовый вот-вот взлететь и унестись в объятьях ветра. И вдобавок ко всему несколько минут, показавшихся вечностью, хлестал дождь, — вернее, целые потоки брызг, несущихся через весь остров; затем, словно по волшебству, ветер стих, и дождь прекратился. Никто не осмелился ослабить привязи, но самые медлительные воспользовались затишьем, чтобы сделать последний рывок к кораблю. И они едва успели.
«Глаз бури» на уровне моря имел, вероятно, около трех миль в диаметре, и он передвигался со скоростью шестидесяти или семидесяти миль в час. Ветер прекратился лишь ненадолго: это означало, что центр циклона достиг долины. Сюда переместилась зона низкого давления, и когда она охватила устье фьорда, начался стремительный прилив. Уровень озера поднимался все быстрее и быстрее, жидкий метан хлестал из фьорда в долину, как вода из брандспойта. Он ринулся вдоль склона и на первом же круге подхватил «Бри», а уровень все поднимался и поднимался… пятнадцать футов, двадцать, двадцать пять… Корабль втянуло в центр этого водоворота, и тут ветер ударил вновь.
Хотя мачты и были сделаны из очень прочного дерева, они давно уже сломались. Двое моряков исчезли — видимо, они привязались слишком небрежно. Новый удар ветра подхватил лишенный мачт корабль и отшвырнул в сторону, а затем, словно щепку, беспомощного и незначительного, его бросило в бешеный поток жидкости, устремившийся вверх по речному руслу в глубь острова. Ветер прижал его к самому краю потока, но тут давление вновь подскочило, и жидкость ринулась обратно так же стремительно, как поднималась… нет, не совсем так; поток, увлекший «Бри», мог отступать лишь по тому же узкому проходу, а на это требовалось время. И если бы день продлился еще хотя бы одну минуту, Барленнан успел бы даже в таких условиях вывести его на середину стремнины; но как раз в этот момент солнце село, и ему пришлось действовать в кромешном мраке. Несколько секунд замешательства оказалось достаточно; жидкость продолжала спадать, и когда солнце опять засияло на небе, оно увидело беспорядочный набор плотиков в двадцати ярдах от ручья, слишком узкого и слишком мелкого даже для одного-единственного плотика.
За холмами не было видно моря; обмякшая туша двадцатифутового морского чудовища, выброшенного на грунт по ту сторону ручья, казалось, символизировала беспомощное положение экспедиции «Тяготение».

12. Оседлавшие ветер

На Турее видели почти все, что произошло; радиоаппараты, как и большая часть других малогабаритных грузов, остались на палубе «Бри», там, где их укрепили. Конечно, когда корабль крутило в бешеном мальмстреме, мало что можно было разобрать, но нынешнее положение было очевидно до боли. Никто из наблюдателей у экранов не мог сказать ничего утешительного.
Мало чем могли помочь своему кораблю и месклиниты. Им, конечно, не впервой было видеть корабли в грунте, поскольку в их широтах такое довольно часто случается поздним летом или осенью, когда моря отступают; но они не привыкли к такой внезапности, и им было странно, что корабль отделяет от океана столько холмистой суши. Барленнан и его помощник, разобравшись в положении, не нашли в нем ничего приятного.
Правда, у них все еще было много еды, хотя запасы, хранившиеся в каноэ, пропали. Дондрагмер не преминул воспользоваться случаем, чтобы отметить превосходство плотиков, хотя ему следовало бы помнить, что груз в каноэ был закреплен небрежно или совсем не закреплен, так как все понадеялись на высокие борта лодки. Само суденышко на буксирном тросе осталось невредимым. Дерево, из которого оно было сделано, не уступало по упругости стелющимся растениям высоких широт. Сам «Бри», построенный из того же дерева, оформленного вдобавок в гораздо менее хрупкие конструкции, тоже был в порядке, хотя все могло бы кончиться для него много хуже, если бы на скалах чашеобразной долины было побольше скалистых выступов. Корабль ни разу не перевернулся и по-прежнему занимал правильное положение — несомненно, благодаря своей конструкции, каковое обстоятельство Барленнан признал сам, не дожидаясь выпада со стороны помощника. Короче говоря, дело было не в запасах продовольствия и не в корабле, а в том, что не было океана, по которому должен плыть этот корабль.
После долгих раздумий Барленнан сказал:
— Самый надежный выход — разобрать корабль, как мы это делали раньше, и перетащить его через холмы по частям. Они не такие уж крутые, да и вес пока еще совсем не чувствуется…
— Вы наверняка, правы, капитан, — вмешался Харс. Он давно оправился от удара булыжником и опять был прежним здоровяком. — Но чтобы сберечь время, может быть, лучше сделать так? Разъединим только продольные ряды плотов. Тогда у нас получатся цепочки длиной в корабль, и мы сможем пронести или протащить их вниз по ручью до того места, где их можно будет пустить по течению…
— В этом есть смысл. Вот что, Харс, ты сейчас пойдешь и выяснишь, далеко ли отсюда это место. Остальным приступить к разъединению продольных рядов, как предложил Харс. Там, где это необходимо, спускайте груз на грунт. Боюсь, что часть грузов приходится на стыки между рядами…
— Интересно, хороша ли сейчас погода для этих летающих машин? — произнес Дондрагмер, ни к кому в особенности не обращаясь.
Барленнан взглянул на небо.
— Тучи стоят еще низко, да и ветер сильный, — сказал он. — Если Летчики не ошибаются — а они, как мне кажется, в таких делах разбираются, — погода пока плохая. Тем не менее время от времени не мешает поглядывать на небо. Признаться, я надеюсь, что хоть одну машину мы еще увидим.
— Против одной я тоже не возражаю, — сухо ответил помощник. — Полагаю, что в дополнение к этому каноэ вам захотелось еще и планер. Но я скажу вам прямо: может быть, опыта ради, я когда-нибудь и заберусь в каноэ, а вот летающую машину испробую только в тихое зимнее утро, и чтобы в небе были оба солнца…
Барленнан ничего не сказал; раньше он и не помышлял пополнить свою коллекцию планером, но теперь эта идея ему понравилась. Ну, а что касается полета на планере — Барленнан, конечно, здорово изменился за последнее время, но всему есть свои пределы.
Вскоре Летчики сообщили, что погода проясняется; и в течение нескольких дней тучи послушно рассеялись. Но хотя наступила летная погода, мало кто из моряков следил за небом. Все были слишком заняты. План Харса оказался вполне разумным: глубина, достаточная для плотиков, начиналась всего в нескольких сотнях ярдов ниже по течению, а ширина — чуть подальше. Однако утверждение Барленнана, будто вес тут мало что значит, оказалось несостоятельным; каждый предмет здесь весил вдвое больше, чем в тех местах, где они расстались с Лэклендом, а привычка поднимать вещи у моряков не закрепилась. Они обладали громадной физической мощью, но удвоенное тяготение настолько подействовало на их рудиментарную способность к вертикально направленным усилиям, что плотики пришлось разгружать полностью. Только после этого морякам оказалось под силу частично перенести, а частично перетащить цепочки плотиков к берегу потока. Но когда каждый ряд начали спускать в ручей, дело пошло легче; и после того, как группа землекопов сделала берега пошире, все пошло как по маслу. И вот через несколько сотен дней длинная и узкая цепочка плотиков, снова полностью загруженных, потянулась на бечеве обратно к морю.
Когда корабль достиг участка реки с наиболее крутыми берегами, совсем недалеко от места, где она впадала в озеро, появились летающие машины; первым их заметил Карондрасс; он находился на борту и готовил пищу, и потому внимание его было не так занято, как у остальных моряков, тянувших бечеву. Его тревожный вопль заставил встрепенуться как землян, так и месклинитов, но земляне опять не увидели приближающихся гостей, поскольку видеопередатчики не были нацелены вверх.
Барленнан же видел их совершенно отчетливо. Это были восемь планеров, державшихся довольно компактно, но не сомкнутым строем. Они шли по прямой, оседлав восходящий поток, к подветренной части склонов долины, прошли почти над кораблем, а затем, резко свернув, направились ему наперерез. И, пролетая над потоком, каждый сбрасывал что-то, снова сворачивал и скользил назад к подветренным склонам, чтобы набрать потерянную высоту.
Сброшенные предметы были видны совершенно отчетливо; моряки узнали в них копья, подобные тем, которыми были вооружены жители прибрежного поселения, но с более массивными наконечниками. На мгновение привычный ужас перед падающими предметами, казалось, угрожал повергнуть команду в панику; затем они заметили, что копья падают не на них, а чуть впереди. Через несколько секунд планеры налетели вновь, и моряки съежились в ожидании более точных попаданий; однако копья упали почти на то же место. При третьем налете выяснилось, что прицел этот берется намеренно; а вскоре стало ясно, какие цели преследуют метатели. Копья падали одно возле другого в узкий поток, и большая часть их врезалась в твердое глинистое дно; после третьего захода две дюжины древков наглухо заблокировали речку перед кораблем.
Когда «Бри» приблизился к этой баррикаде, бомбардировка прекратилась. Барленнан подумал было, что ее будут продолжать, чтобы не дать команде подойти к препятствию и разрушить его, но когда они подошли к ограде вплотную, то поняли, что это было уже ни к чему. Частокол копий стоял неколебимо; копья были необыкновенно точно сброшены с высоты около сотни футов в гравитационном поле семи «g», и вырвать их из грунта не могло ничто, кроме мощного силового оборудования. Тербланнен и Харс убедились в этом после того, как пять минут тщетно пытались выдернуть хотя бы одно копье.
— А нельзя ли их перепилить? — спросил Лэкленд со своего далекого наблюдательного пункта. — У вас же такие могучие клешни…
— Это дерево, а не металл, — возразил Барленнан. — Для этого потребовалась бы ваша пила из сверхпрочного металла, — ты говорил, что она берет даже наше дерево… или, может, у вас есть какая-нибудь машина для выдергивания?
— Но у вас должны быть какие-то инструменты для обработки дерева. Как же вы ремонтируете суда? Плотики ведь не растут на ветках…
— Наши режущие инструменты сделаны из зубов животных, вставленных в прочные рамы, и большинство из них с места не сдвинешь. Правда, на борту есть несколько инструментов полегче, и мы их, конечно, пустим в ход, но, боюсь, мы мало что успеем сделать…
— Ну, от нападения вы сможете отбиться огнем.
— Если они будут нападать с подветренной стороны. Только вряд ли они настолько глупы.
Лэкленд не нашелся, что ответить, а между тем команда принялась разрушать частокол теми инструментами, которые нашлись на корабле. Личное оружие моряков — ножи — было из твердого дерева, и оно никак не могло воздействовать на копья, но, как мельком заметил Барленнан, в распоряжении команды оказалось несколько пил из кости и клыков, которые начали вгрызаться в невероятно жесткое дерево. Те, кому не досталось инструментов, попытались выкапывать копья; они по очереди ныряли на глубину в несколько дюймов и разрыхляли глину вокруг древков, отчего по речке потянулись мутные струи. Дондрагмер некоторое время наблюдал за их работой, а затем объявил, что, вероятно, проще прорыть канал в обход препятствий, нежели выкорчевать две дюжины копий, вошедших в грунт на глубину четырех футов. Предложение было встречено с энтузиазмом, и работа началась в весьма быстром темпе.
Пока все это происходило, планеры продолжали кружить над кораблем; возможно, это были одни и те же планеры, а может, они сменялись под покровом ночного мрака — сказать было трудно. Барленнан внимательно следил за холмами по обе стороны речки, каждую минуту ожидая появления сухопутных отрядов; но долгое время единственными подвижными компонентами пейзажа оставались планеры и моряки. Экипажи планеров были невидимы; не говоря уж об их численности, никто не знал, что это за существа; впрочем, и земляне, и месклиниты были убеждены, что пилоты летающих машин принадлежат к расе Барленнана. Они не выказывали никакого беспокойства по поводу землеройных работ, но в конце концов стало очевидным, что работы эти не прошли незамеченными. Когда обходный канал был на три четверти закончен, планеры приступили к действиям: вторая серия бомбардировок закупорила канал так же намертво, как первая — реку. Как и прежде, метатели приложили все усилия к тому, чтобы не задеть моряков. Тем не менее команда была обескуражена, как если бы она сама подверглась нападению; совершенно очевидно, что копать и вообще стараться не было смысла, поскольку работу нескольких дней пилоты за считанные минуты сводят к нулю. Нужно было продумать другой порядок действий.
По совету землян Барленнан давно уже распорядился, чтобы моряки не собирались в большие группы; теперь же он велел прекратить все работы и вытянул команду вдоль цепочки плотиков в два параллельных кордона по обе стороны ручья. Моряки были достаточно далеко друг от друга, чтобы не являть собой заманчивой цели для нападения сверху, и достаточно близко, чтобы при случае помочь друг другу. Барленнан стремился показать, что следующий ход — за экипажами планеров. Однако в течение ближайших нескольких дней те продолжали кружиться над речкой, словно чего-то выжидая.
Затем вдали показалась еще одна дюжина непрочных воздушных корабликов, пролетела над ними, разделилась на две группы и села на вершины холмов по обе стороны от корабля. Посадка, как и предсказали Летчики, была произведена против ветра; машины затормозили в нескольких футах от точки посадки. Из каждой выбралось по четыре существа, они бросились к крыльям и поспешно закрепили планеры, используя ближайшие кустарники в качестве якорей. Предположения землян и месклинитов оказались правильными: обликом, ростом и расцветкой обладатели летающих машин были как две капли воды похожи на моряков «Бри».
Закрепив планеры, их экипажи принялись воздвигать с наветренной стороны сборное сооружение, к которому они затем присоединили тросы с крючьями на концах. Расстояние между этим сооружением и ближайшим к нему планером было, видимо, измерено весьма тщательно. И лишь выполнив эту работу, они впервые взглянули на «Бри» и его команду. Продолжительный вопль, который пронесся от одной вершины холма к другой, был, видимо, сигналом, оповещающим об окончании работы.
Тогда экипажи планеров на подветренном холме начали спускаться вниз по склону. Они двигались не прыжками, как во время работ сразу после посадки, а ползком, на манер гусениц, тем единственным способом, который был известен команде Барленнана до экспедиции на Край Света. Все же ползли они довольно быстро и к закату солнца оказались на расстоянии хорошего броска — так это восприняли наиболее пессимистически настроенные моряки. Здесь они остановились и переждали ночь; света лун было достаточно, дабы убедиться, что ни та ни другая сторона не предпринимает никаких подозрительных действий. С восходом солнца новоприбывшие вновь двинулись вперед, и как только первый из них оказался примерно в ярде от ближайшего моряка, наконец остановились; его спутники остались в нескольких футах позади. Ни у кого в этой группе не было оружия, и Барленнан отправился на переговоры, предварительно дав двум морякам указание направить один из телепередатчиков прямо на место встречи.
Представитель планеристов не стал тратить время понапрасну; едва Барленнан остановился перед ним, он сразу же заговорил. Капитан не понял ни слова. Произнеся несколько фраз, представитель догадался об этом и, помолчав немного, снова заговорил, на этот раз медленно и, насколько понял Барленнан, уже на другом языке. Чтобы не тратить время на поиски наречий, известных им обоим, Барленнан произнес несколько слов на своем языке. Тогда собеседник снова сменил язык, и удивленный Барленнан убедился, что на этот раз планерист попал в точку: он говорил на языке народа Барленнана, медленно, коверкая слова, но вполне понятно.
— Давно я не слыхал, чтобы говорили на этом языке, — произнес он. — Надеюсь, меня еще можно понять? Ты понимаешь меня?
— Прекрасно понимаю, — ответил Барленнан.
— Отлично. Я — Риджаарен, переводчик Маррени, начальника Внешних Портов. Мне предписано выяснить, кто вы такие и откуда, и с какой целью плаваете в наших морях у этих островов.
— Мы совершаем плавание с торговыми целями, и определенного пункта назначения у нас нет. — Барленнан не собирался рассказывать о своей дружбе с существами иного мира. — Мы не знали о существовании этих островов, мы просто побывали на Краю Света, который надоел нам до смерти, и теперь возвращаемся. Если вы пожелаете с нами торговать, мы готовы, если же нет, тогда мы просим только одного — чтобы вы дали нам возможность продолжить плавание.
— Наши корабли и планеры ведут торговлю только в этих морях — мы никогда не видели других, — сказал Риджаарен. — Я одного не понимаю. Торговец с далекого юга, который научил меня твоему языку, рассказывал, что он прибыл из страны, расположенной по другую сторону океана за западным материком. Нам известно, что морского прохода из того океана в этот не существует, западный материк упирается в льды. Тем не менее, когда мы впервые заметили вас, вы плыли с севера. Напрашивается мысль, что вы таскаетесь по нашим морям в поисках суши. Как это согласуется с твоими словами? Шпионов мы не жалуем.
— Мы идем с севера, потому что пересекли сушу между этим океаном и нашим. — У Барленнана не было времени выдумать убедительную ложь, хотя он сам понимал, что правда звучит совсем уж неправдоподобно. И реакция Риджаарена показала, что так оно и есть.
— Твой корабль построен при помощи громоздких инструментов, которых у тебя нет. Он построен на верфях, а верфей к северу отсюда нет. Ты хочешь убедить меня, будто вы разобрали свой корабль и тащили его на себе столько времени?
— Да! — Барленнану показалось, что он нашел выход.
— Как?
— А как вы летаете? Многим это показалось бы еще менее правдоподобным…
Судя по реакции переводчика, эти фразы прозвучали не столь уместно, как надеялся Барленнан.
— И ты смел надеяться, что я отвечу на этот вопрос? Знаешь, простых нарушителей мы еще можем простить, но уж со шпионами мы поступаем круто!
Капитан поспешил внести ясность.
— Да не нужен мне твой ответ! Я просто, насколько это уместно, хотел указать тебе, что ты не вправе спрашивать нас, каким способом мы пересекли сухопутный барьер…
— Не вправе?! Я буду спрашивать, и ты мне ответишь. Видимо, ты не понимаешь своего положения, чужеземец. Совершенно неважно, что ты думаешь обо мне; а вот что я думаю о тебе, имеет очень большое значение. Проще говоря, для того чтобы уйти отсюда целым и невредимым, тебе придется убедить меня, что ты не причинишь нам никакого вреда.
— Да какой же вред мы можем причинить вам — команда одного-единственного корабля? Почему вы так боитесь нас?
— Мы вас не боимся! — коротко и выразительно ответил Риджаарен. — Но вы явно можете причинить нам вред — один из вас, не говоря уже о целой команде, может увезти с собой сведения, которые мы не желаем выдавать. Мы, конечно, понимаем, что варварам никогда не постичь секрета полетов — разве что если их специально обучать и наставлять; вот почему в ответ на твой вопрос я рассмеялся. Но впредь ты должен выбирать выражения.
Барленнан не слышал смеха, и у него зародились кое-какие подозрения относительно переводчика и его народа. Полуправда, которая казалась бы уступкой со стороны Барленнана, будет, вероятно, наилучшим ходом.
— Нам помогли переправить корабль через сушу, — проговорил он как бы с некоторой неохотой.
— Кто? Камнеметатели и речные жители? Ну, ты, наверное, обладаешь необыкновенной силой убеждения. Нам от них доставались только камни и копья.
К радости Барленнана, Риджаарен не стал задерживаться на этой теме и сразу перешел к более практическим делам:
— Итак, раз уж ты здесь, ты хочешь с нами торговать. Чем же вы собираетесь торговать? И вы, конечно, попроситесь для этого в один из наших городов?
Барленнан почуял ловушку.
— Мы будем торговать здесь или где вы укажете, хотя нам не хотелось бы удаляться от моря. А сейчас мы можем торговать только продовольствием с перешейка… боюсь только, что этого добра у вас и без того хватает благодаря вашим летающим машинам.
— Продовольствие у вас могут купить, — небрежно отозвался переводчик. — Готовы ли вы открыть торговлю до того, как выйдете ближе к морю?
— Готовы, если это необходимо, хотя я и не понимаю, какая в этом необходимость. Ведь если мы попытаемся уйти в море без вашего согласия, вы в два счета нагоните нас на своих летающих машинах, не так ли?
Видимо, последняя фраза вновь пробудила утихшую было подозрительность Риджаарена.
— Может быть, и так, но я не собираюсь говорить с тобой о таких вещах. Окончательное решение примет, конечно, Маррени, но я бы вам советовал разгрузить ваш корабль здесь. Разумеется, тебе придется еще уплатить портовые налоги.
— Портовые налоги? Но здесь же не порт, и потом я не по своей воле попал сюда, меня загнала буря!
— Все равно, иноземные корабли должны платить портовые налоги. И имей в виду, размеры налогов определяются начальником Внешних Портов, а судить о тебе он будет с моих слов. Так что изволь держаться со мной поучтивее!
Барленнан с трудом удержался, чтобы не вспылить, но вслух заявил, что переводчик совершенно прав. Он выразил это в пространной речи и, видимо, до какой-то степени умиротворил этого типа. Во всяком случае, переводчик удалился, не произнеся более ни одной фразы, содержащей явную или скрытую угрозу.
Двое из его сопровождающих последовали за ним; один остался. Члены экипажей других планеров торопливо подхватили тросы, прикрепленные к сборной раме, и натянули их. Тросы неимоверно растянулись, пока их крючья не были продеты в кольцо, вделанное в носовую часть ближайшего планера. Затем планер отпустили, тросы мгновенно сжались и вышвырнули планер в воздух. Барленнану тотчас же страстно захотелось получить такие растягивающиеся тросы. Желание это он высказал вслух и встретил полную поддержку у Дондрагмера. Дондрагмер слышал всю беседу от начала до конца и полностью разделял чувства своего капитана по отношению к переводчику начальника Внешних Портов.
— Вы знаете, Барл, а ведь мы можем поставить этого молодчика на место. Хотите попробовать?
— Я бы с наслаждением, но мы не можем позволить себе злить его, пока мы здесь. Я не хочу, чтобы он и его приятели швыряли свои копья в наш «Бри»…
— Да я хочу не разозлить, а напугать его! «Варвары»… Я заставлю его проглотить это словечко, чего бы мне это ни стоило. Все зависит от двух обстоятельств: во-первых, знают ли Летчики, как эти планеры действуют, и, во-вторых, захотят ли они поделиться с нами своими знаниями?
— Наверняка знают, если только давным-давно не забыли о них, когда построили более совершенные…
— Тем лучше для моей затеи!
— …но я не уверен, что они пожелают рассказать нам об этом. Я полагаю, ты уже догадался, что я надеюсь извлечь из этого похода: я намерен научиться у Летчиков всему, чему смогу. Именно поэтому я так стремлюсь добраться до этой их ракеты у Центра; сам Чарлз говорил, что она содержит новейшее научное оборудование, какое только у них есть. Когда оно будет у нас в руках, на море и на суше не найдется такого пирата, который осмелился бы задеть «Бри», и мы больше не будем платить портовые пошлины — мы сами будем составлять свои меню…
— Я уже догадался.
— Вот я и сомневаюсь, что они согласятся дать тебе нужные сведения. Они могут заподозрить нас…
— А я считаю, что вы сами слишком подозрительны. А вы хоть раз пытались у них получить научную информацию, которую вы собираетесь украсть?
— Да, и Чарлз всегда говорил, что нам ее не понять…
— Что ж, может быть, он и прав, а может, он и сам не знает всего. В общем, я намерен расспросить кого-нибудь из его товарищей относительно планеров; я хочу увидеть, как этот Риджаарен будет унижаться перед нами.
— Да скажи толком, что ты задумал?!
Дондрагмер объяснил ему во всех подробностях. Сначала капитан преисполнился сомнений, затем постепенно им начал овладевать энтузиазм, и наконец оба они поспешили к радиоустановке.

13. Оговорка

К счастью, прошло много дней, а Риджаарен все не возвращался. Его сопровождающие остались; четыре-шесть планеров непрерывно кружили над кораблем, и еще несколько сели на вершинах холмов рядом с катапультами. Число воздушных кораблей сколько-нибудь заметно не изменилось, но население холмов увеличивалось изо дня в день. Земляне приняли план Дондрагмера с энтузиазмом и, как подозревал Барленнан, решили немного позабавиться. Некоторые моряки оказались неспособны с достаточной быстротой воспринять то, что требовалось, и от главной части плана их пришлось отстранить; но в конце концов и они разобрались в положении. Барленнан был уверен, что свою скромную роль в предстоящем спектакле они сыграют, а пока он поставил их чинить расшатавшиеся мачты, которые держались только на такелаже.
План дозрел и был как следует отрепетирован задолго до возвращения переводчика, и командный состав горел желанием опробовать его, хотя Дондрагмер одновременно разрабатывал еще один проект и почти непрерывно торчал у радиоаппаратов. Так они держались несколько дней, но вот однажды утром капитан и помощник, исполненные решимости опробовать свою идею немедленно, не сговариваясь, отправились на холм, где стояли планеры. Погода давно уже установилась, и дул только обычный для месклинских морей ветер, — то ли он помогал, то ли мешал полетам. Видимо, на этот раз он склонен был помочь; планеры натягивали привязные тросы, словно живые существа, и члены экипажей стояли у крыльев, вцепившись в кусты, готовые в любую секунду прийти на помощь напряженно натянутым канатам.
Барленнан и Дондрагмер шли к машинам до тех пор, пока им грубым окриком не приказали остановиться. Они понятия не имели о чине и о правах типа, отдавшего этот приказ, поскольку на нем не было никаких знаков различия; но в их планы не входило пререкаться по таким пустякам. Они остановились и с расстояния в тридцать-сорок ярдов принялись разглядывать машины, между тем как члены экипажей глядели на них довольно враждебно. Очевидно, спесивость Риджаарена была неотъемлемой чертой его народа.
— Вы удивлены, варвары, — произнес наконец один из них. — Если бы я счел, что, глядя на наши машины, вы можете чему-нибудь научиться, я бы прогнал вас прочь. Но я скажу только, что больше всего вы похожи на малых детей.
Он говорил на языке Барленнана примерно с таким же акцентом, как и его начальник.
— Ну, глядя на ваши машины, многому не научишься, — сказал Барленнан. — Смотри, сколько неприятностей приносит вам ветер, сколько народу занято, а тут всего-то и нужно только — сделать крылья складными и опускать переднюю часть плоскости.
Он произнес слово «крылья» по-английски, так как в его языке такого не было. Страж немедленно потребовал объяснений; получив их, он на мгновение утратил высокомерный вид.
— Так ты видел планеры раньше? Где?
— В жизни никогда не видел летающих машин, подобных вашим, — ответил Барленнан. Он не сказал ни слова лжи, и только ударение на слове «вашим» вводило собеседника в заблуждение. — Мне не приходилось раньше бывать так близко от Края Света, и я полагаю, что эти ваши хрупкие конструкции развалились бы на куски под собственной тяжестью, если бы вы попытались слетать на них дальше к югу.
— А как же…
Но тут страж замолчал, сообразив, что тон его не приличествует цивилизованному существу, разговаривающему с варваром. Некоторое время он пытался сообразить, какого же тона ему теперь придерживаться; в конце концов он решил передать эту проблему на усмотрение начальника.
— Когда Риджаарен вернется, он, несомненно, охотно выслушает все ваши предложения относительно мелких усовершенствований в планерах. Если они окажутся ценными, он, может быть, даже снизит вам портовые налоги. Ну, а до тех пор я вынужден просить вас держаться подальше от наших машин; вы можете заметить в их конструкции некоторые ценные особенности, и тогда, к великому нашему сожалению, придется рассматривать вас как шпионов.
Барленнан и его помощник, в высшей степени удовлетворенные произведенным эффектом, вернулись на «Бри» и дословно пересказали этот разговор землянам.
— Как он реагировал на твой намек, будто у вас есть планеры для полетов в широтах с двухсоткратной силой тяжести? — спросил Лэкленд. — Ты считаешь, он поверил?
— Не могу сказать; просто он решил, что либо он много говорит, либо много слушает, и отложил разговор до прихода своего шефа. Впрочем, мне представляется, что начало мы положили хорошее.
Возможно, Барленнан был прав, но переводчик по возвращении вел себя точно так же, как прежде. После посадки его планера и перед тем, как он стал спускаться с холма к кораблю, была какая-то задержка: вполне возможно, страж доложил ему о разговоре, но вначале переводчик даже не заикнулся об этом.
— Начальник Внешних Портов решил пока считать, что вы не имели дурных намерений, — начал он. — Конечно, вы нарушили наши правила, сойдя на берег без разрешения; но он понимает, что вас к тому вынудили обстоятельства, и склонен отнестись к вам снисходительно. Он уполномочил меня обследовать ваш груз и определить размеры портовых налогов и штрафа.
— А не пожелает ли начальник лично взглянуть на груз и, возможно, принять что-нибудь в знак нашей благодарности за его доброту?
Барленнану удалось приглушить саркастические нотки в голосе, и Риджаарен ответил чем-то похожим на улыбку.
— Ваши намерения достойны всяческой похвалы, и я уверен, что мы с вами поладим. К сожалению, он сейчас занят на одном из островов и задержится там на много дней. Если к концу этого срока вы все еще будете здесь, я уверен, что он с удовольствием воспользуется вашим предложением. А мы пока приступим к делу.
Во время осмотра груза Риджаарен умудрился выдать Барленнану такие сведения, что, наверное, убил бы себя, если бы осознал свою промашку. На словах он, конечно, стремился принизить ценность всего, что попадалось ему на глаза; он бесконечно долдонил о «милости» своего отсутствующего начальника. Но он тут же под видом штрафа завладел значительной долей запаса «еловых шишек», которые были собраны во время перехода через перешеек. А ведь в этих плодах островитяне не должны были бы испытывать недостатка, потому что перешеек явно находился в пределах досягаемости планеров, да и сам переводчик обронил замечание, свидетельствующее о знакомстве островитян с туземцами этих районов. Значит, если эти плоды представляли в глазах Риджаарена такую ценность, выходило, что «варвары» с перешейка оказались не по зубам высококультурному народу переводчика, и этому народу еще далеко до положения царей мироздания, на которое они претендуют в глазах чужеземцев. Это означало, что план помощника имел все шансы на успех, так как переводчик пойдет на что угодно, лишь бы не оказаться на более низкой ступени, нежели «варварская» команда «Бри». Поняв все это, Барленнан почувствовал, что настроение его поднялось подобно ракете землян; он был готов обвести этого Риджаарена вокруг пальца, как ручного «терни». Он употребил для этого все свое искусство, и команда честно подыграла ему.
После того как штраф был уплачен, зрители на холмах принялись толпами спускаться к кораблю, и тогда выводы Барленнана относительно ценности «еловых шишек» полностью подтвердились. Вначале Барленнан не собирался распродавать весь их запас, поскольку он рассчитывал получить за них весьма высокие цены дома; но затем сообразил, что на обратном пути ему все равно придется вновь идти через перешеек, где можно будет собрать их сколько угодно.
Как оказалось, многие покупатели сами были профессиональными торговцами, и они явились с большими запасами разнообразных товаров. В частности, команде предлагались съестные припасы, но по указанию капитана моряки от них отказывались. Торговцы восприняли этот отказ как нечто вполне естественное; в конечном счете, какую ценность представляли такие товары для заморского купца, который без труда обеспечивает себя продовольствием в пути и не может рассчитывать на то, что съестное сохранится до распродажи по возвращении домой? Указание капитана исключало, пожалуй, только «специи», которые могли храниться практически вечно, но как раз специй местные торговцы не предлагали.
Однако у других купцов товары оказались гораздо более интересными. К удивлению Барленнана, ему были предложены канаты и материи, которыми он давно интересовался. Он сам вел дело с торговцем, явившимся с такими запасами. Капитан долго ощупывал и осматривал невероятно прозрачную и еще более невероятно прочную материю, прежде чем поверил, что она действительно та самая, которая идет на крылья планеров. Риджаарен был все время рядом, и это вынуждало к известной осторожности. Торговец объяснил Барленнану, что, несмотря на свой поразительный вид, материал этот является тканью, что сырьем для него служит растительное волокно (хитроумный торговец не уточнил, какого именно растения) и что ткань эта после изготовления обрабатывается определенной жидкостью, которая частично растворяет нити, после чего эти промежутки между нитями заполняются этим раствором.
— Значит, эта ткань непроницаема для ветра? Прекрасно, я продам ее дома без труда. Вряд ли она пригодна для практических надобностей, например, для изготовления крыши, но она, безусловно, очень красива, особенно цветные образцы. Должен признать, хотя это и не совсем соответствует торговому протоколу, что она для нас самый ходовой товар из всех, что я видел пока на вашем острове…
— Вряд ли пригодна для практических надобностей? — Риджаарен возмутился больше, чем торговец. — Да знаешь ли ты, что такой материал изготавливается только у нас на островах, и это единственная ткань, достаточно легкая и в то же время достаточно прочная для крыльев наших планеров? Если ты решишь ее купить, я отдам приказ отмерять ее небольшими кусками, чтобы вы не смогли ее использовать для тех же целей у себя дома… только дурак станет летать на планерах с шитыми крыльями…
— Конечно, — согласился Барленнан. — Здесь, где вес можно игнорировать, эта материя вполне годится для крыльев. Но, уверяю тебя, в наших широтах использовать ее невозможно; крыло, достаточно обширное, чтобы поднять вес пилота, немедленно разорвется там в клочья при первом же порыве ветра, достаточно сильного, чтобы обеспечить взлет.
Барленнан почти дословно привел объяснение одного из землян, который обосновывал гипотезу, почему в странах на юге не додумались до планеров.
— Да, нагрузка на крылья в наших широтах весьма невелика, — признал Риджаарен. — Поэтому-то мы и не стремимся делать наши планеры более прочными, чем это необходимо. Увеличение прочности ведет к увеличению веса…
Барленнан пришел к выводу, что его противник не блещет умом.
— Естественно, — сказал он. — Но уж морские корабли при таких бурях, как у вас здесь, должны быть гораздо прочнее наших. Скажи, часто ли случается, что их забрасывает на сушу, как забросило наш? Я никогда прежде не видел таких приливных волн.
— Ну, когда приближается буря, мы, естественно, принимаем меры предосторожности. Насколько я знаю, такие приливные волны бывают только в наших широтах. А вообще-то наши корабли во всем похожи на ваши, хотя вооружение у вас, я вижу, совсем другое. Такого оружия я не знаю — несомненно, наши военные специалисты сочли его непригодным для условий наших широт. Что, оно сильно пострадало во время урагана?
— Еще бы, — солгал Барленнан. — А как вооружены ваши суда?
Он не надеялся, что переводчик ответит на этот вопрос; он даже опасался, что Риджаарен опять напыжится. Но на этот раз переводчик был любезен и обязателен. Он повернулся к холму, на котором остались его спутники, и провопил какой-то приказ, после чего один из них послушно спустился к месту торгов со странным предметом в клешнях.
Барленнан, конечно, никогда прежде не видел самострела. Он преисполнился должного восхищения, когда Риджаарен послал в прочный ствол какого-то растения ярдах в сорока от них три шестидюймовые стрелы с кварцевыми наконечниками, и все они на три дюйма ушли в мишень. И он сразу перестал удивляться неожиданной любезности Риджаарена; такое оружие стало бы бесполезным грузом еще до того, как «Бри» прошел бы четверть пути до родных широт. Барленнан решил испытать его и попросил продать ему один самострел; переводчик любезно предложил самострел в подарок вместе со связкой стрел. Для капитана этого было достаточно; как всякий торговец, он любил, чтобы его принимали за дурачка. Как правило, это бывает выгодно.
Он в огромных количествах закупил материю для крыльев (Риджаарен либо забыл распорядиться, чтобы ее продавали небольшими кусками, либо больше не считал это необходимым), много эластичного каната и изрядное количество местных изделий, оставив на палубе свободными только рабочие места и небольшое пространство для резерва продовольствия. Он избавился от всех товаров, привезенных кораблем на остров, за исключением разве что огнеметов. С тех пор как Риджаарену сказали, что они вышли из строя, он больше не вспоминал о них, хотя явно понял, что это оружие. Барленнан подумал было о том, чтобы подарить ему один комплект без хлорного горючего, но ведь тогда пришлось бы объяснять и даже демонстрировать действие «огневого боя», а этого он как раз не желал делать. Если островитяне не знают огневого оружия, он не желает, чтобы они с ним познакомились; а если оно им известно, он не желает быть уличенным во лжи. Гораздо важнее было сохранять с Риджаареном хорошие отношения.
Когда торги закончились, толпы местных жителей постепенно рассосались; в конце концов поблизости остались только планеры и члены их экипажей — кое-кто из членов экипажей толпился внизу, возле корабля, а часть оставалась на холмах, возле своих машин. Барленнан разыскал переводчика там, где и ожидал: тот проводил много времени, болтая с матросами. Матросы докладывали, что он все время осторожно выпытывает у них сведения насчет летательных аппаратов их народа. Так оно и ожидалось, и матросы превосходно сыграли свою роль в этой игре, отделываясь небрежными ответами, в которых «случайно» обнаруживали значительные знания по аэродинамике. Естественно, ни одним намеком они не дали понять, когда они приобрели эти знания или каков их источник. Теперь Барленнан убедился, что островитяне, или по крайней мере их официальные представители, поверили, что его народ умеет летать.
— Вот, кажется, и все, что я смог купить и продать, — сказал Барленнан Риджаарену. — Все необходимые налоги мы уплатили. Прошу разрешения покинуть остров.
— Куда вы направитесь отсюда?
— На юг, туда, где вес нормальный. Мы совершенно не знаем этого океана, у нас есть только отрывочные сведения о нем от наших купцов, которые прошли сюда по суше. Мне бы хотелось узнать его получше.
— Очень хорошо. Можете отправляться. Не сомневаюсь, в вашем путешествии вы еще встретитесь с нами, и я сам время от времени плаваю на юг. И впредь берегитесь бурь. — Переводчик, воплощенная сердечность, повернулся, чтобы идти, но снова остановился. — Мы еще увидимся на берегу. Фьорд, в который вы вошли, представляется нам удобным местом для устройства порта, и я хочу его осмотреть.
С этими словами он двинулся вверх по склону к ожидавшим его планерам. Барленнан обернулся к кораблю и хотел было отдать приказ немедленно сниматься со стоянки (товары грузились на плотики сразу же после покупки), как вдруг до него дошло, что путь кораблю все еще преграждают копья, сброшенные с планеров. Секунду он колебался, не обратиться ли к островитянам с просьбой убрать барьер, но вовремя одумался. Требовать в его положении он не мог, а в ответ на просьбу Риджаарен, несомненно, снова надуется спесью. Нет, выходить из положения команде «Бри» придется без посторонней помощи.
На борту он отдал приказ взяться за пилы, но Дондрагмер остановил его.
— Я рад, что поработал не впустую, — объявил он.
— Что? — спросил капитан. — Ах, да, я ведь видел, что последние сорок или пятьдесят дней ты возишься с какими-то штуковинами, но был слишком занят и не спросил, в чем дело. С торгами мы управились без тебя. Чем же ты занимался?
— Сразу же после того, как нас заперли, у меня появилась одна идея. Вы навели меня на нее, когда спросили Летчиков насчет машин для выдергивания копий. Позже я обратился к ним с вопросом, нет ли у них такой машины, не слишком сложной для нас, и один из них, поразмыслив, ответил, что такая машина есть. Он объяснил, как ее сделать: вот этим я и занимался. Сейчас мы установим у какого-нибудь копья треногу, и я погляжу, как она действует.
— Что же это за машина? Я думал, все машины у Летчиков делаются из металла, который мы не можем обрабатывать, потому что прочные его сорта требуют слишком большой температуры…
— Вот.
Помощник показал ему два предмета, которые он изготовил. Один представлял собой простейший блок, очень широкий, с прочным крюком. Второй был системой из двух блоков с гвоздеобразными зубцами, торчащими по окружности каждого. Блоки были вырезаны из цельного куска дерева и тоже снабжены крюком; вдобавок здесь была полоса кожи, пропущенная между ними, с отверстиями, соответствующими гвоздеобразным зубцам; концы ее были скреплены таким образом, что она образовывала двойную петлю. Вся эта конструкция представлялась месклинитам совершенно бессмысленной — в том числе и Дондрагмеру, который еще не знал, почему это устройство работает и будет ли оно работать вообще. Он перетащил оба предмета к тому месту, где находились радиоаппараты, и разложил их на палубе.
— Теперь это собрано правильно? — спросил он.
— Да. Теперь это будет работать, если ремень достаточно крепок, — отозвался землянин. — Ты прицепишь крюк единичного блока к копью, которое будешь вытаскивать; это вы сумеете сделать при помощи веревок. Другой блок, двойной, ты подвесишь к верхушке треножника. А что делать дальше, я тебе уже говорил.
— Да, я знаю. Только мне пришло в голову, что не надо тратить время на перемотку. Лучше я буду расстегивать ремень и вставлять его снова…
— Но не забудь при этом поддерживать груз, — сказал землянин. — Молодец, Дон.
Команда немедленно двинулась к первой ограде из копий, но Барленнан приказал им остановиться.
— На канале, который мы не дорыли, копий меньше. Слушай, Дон, Летчик не сказал тебе, сколько времени требуется, чтобы вытащить одно копье при помощи этой штуки?
— Он не мог сказать точно, потому что это зависит от того, как глубоко копья сидят в грунте и как быстро мы будем работать; но он считает, что на одно копье уйдет не больше дня — это быстрее, чем пилить…
— Ага, но ведь кто-то должен дорыть канал, да еще много народу нужно будет откомандировать для этой работы. Кстати, как эта штука называется?
— Летчик назвал ее дифференциальным подъемником. Второе слово вполне понятно, но как перевести первое — я не знаю. Для меня это просто набор звуков.
— Для меня тоже. Дифференциальный, гм… Ну, принимайся за дело. Ты берешь на себя подъемник, я — канал.
Команда с воодушевлением взялась за работу.
Канал был закончен раньше: очень скоро выяснилось, что в землеройных работах может принять участие почти вся команда; двух моряков, сменяющих друг друга у подъемника через каждые пять минут, оказалось достаточно, чтобы копья очень медленно, но уверенно стали вылезать из твердого грунта. К удовлетворению Барленнана, вместе с копьями подняли и наконечники, так что когда операция закончилась, в распоряжении команды оказалось восемь копий весьма грозного вида. Народ Барленнана почти не знал обработки камня, и кварцевые наконечники представляли большую ценность.
Когда барьер остался позади, до озера было уже рукой подать; там они остановились, чтобы вновь собрать «Бри» в единое целое. На это тоже ушло не очень много времени — моряки стали настоящими специалистами по сборке кораблей, — и вот «Бри» опять оказался на сравнительно глубоком месте. Земляне наверху облегченно вздохнули. Но, как выяснилось, преждевременно.
Планеры летали над кораблем взад и вперед на протяжении всего пути до места торгов. Возможно, их экипажи и поразил способ, с помощью которого моряки расправились с барьером, но они не подали виду. Барленнан, конечно, надеялся, что они все разглядели и добавили эту информацию к списку достижений его народа. Он не очень удивился, когда заметил на берегу неподалеку от устья фьорда дюжину планеров, и скомандовал рулевому повернуть корабль к этому месту. Теперь-то островитяне обязательно заметят целые и невредимые копья у него на палубе.
Когда «Бри» бросил якорь в нескольких ярдах от берега, первым их приветствовал Риджаарен.
— Итак, ваш корабль опять готов к плаваниям, а? Смотри, на твоем месте все остальные бури я постарался бы встречать в открытом море, подальше от суши.
— Правильно, — согласился Барленнан. — Когда плаваешь по незнакомому морю, самое трудное — это точно знать, как далеко ты от берега. Может быть, ты подскажешь нам, как распределяется суша в этом океане? А может, ты мог бы снабдить нас картами? Мне, конечно, следовало бы спросить об этом раньше…
— Карты наших островов — это секрет, — отозвался переводчик. — Впрочем, через сорок-пятьдесят дней плаванья вы оставите наши острова за собой, а дальше на юг вы не увидите суши примерно тысячу дней. Я не знаю скорости твоего корабля, поэтому говорю очень приблизительно. После этого начнутся острова: берег материка, который вы пересекли, круто завернет на восток, и если все время держать прямо на юг, ты выйдешь к нему примерно… (он назвал широту по показаниям пружинных весов, и широта эта соответствовала силе тяжести в сорок пять земных «g»). — Я мог бы рассказать тебе о странах, которые лежат вдоль побережья, но на это уйдет слишком много времени. Замечу только, что тамошние народы скорее склонны торговать, чем сражаться… хотя некоторые из них сделают все возможное, чтобы просто захватить у тебя товары.
— А они будут принимать нас за шпионов? — любезно осведомился Барленнан.
— Вы, конечно, рискуете, хотя у них не так уж много секретов, которые стоит выведать. Они скорее постараются выведать секреты у тебя, если узнают, что они у вас есть. Так что не советую вам там распространяться о своих летающих машинах.
— Мы и не собираемся, — заверил его Барленнан, старательно скрывая злорадство. — Мы благодарим тебя за советы и информацию.
Он отдал приказ поднять якорь, и тут Риджаарен впервые заметил каноэ, груженное продовольствием, которое болталось у «Бри» на буксире.
— Как же я не заметил его раньше? — произнес переводчик. — Я бы тогда не усомнился, что вы пришли с юга. Как вам удалось отобрать его у туземцев?
И тут Барленнан сделал первую серьезную ошибку за все время переговоров с этим островитянином.
— О, мы привезли его с собой; мы часто используем такие суденышки для транспортировки излишков съестных припасов. Ты видишь, его форма позволяет вести его на буксире безо всякого труда.
Это элементарное представление об обтекаемости он почерпнул из разговора с Лэклендом вскоре после того, как каноэ попало в его руки.
— А, так в вашей стране тоже строят такие суда? — полюбопытствовал переводчик. — Это интересно; я никогда не видел таких на юге. Можно мне осмотреть его? Или ты торопишься?
Барленнан заколебался: ему представилось, что последняя фраза является тонким ходом, своего рода маневром, к каким всегда прибегал он сам; с другой стороны, он не видел опасности в том, чтобы уступить Риджаарену, ибо не может же островитянин увидеть при осмотре больше, чем он видит сейчас. В конце концов, самое главное — форма каноэ, это ясно каждому. Он подогнал «Бри» еще ближе к берегу, подтянул каноэ за канат и толкнул в сторону островитянина. Тот бросился в залив и вынырнул у суденышка, крутившегося над отмелью в несколько дюймов глубины. Передняя часть туловища Риджаарена изогнулась вверх и вперед, и он заглянул в каноэ; мощные руки, увенчанные клешнями, ощупали борта. Каноэ было из обычного дерева, и борта пружинили, прогибаясь при надавливании; и тогда островитянин издал вопль — сигнал тревоги, по которому четыре планера, кружившиеся в воздухе, развернулись и ринулись на «Бри», а сухопутные силы взяли оружие наизготовку.
— Шпионы! — пронзительным голосом завопил Риджаарен. — Приказываю немедленно пристать к берегу, Барленнан — если это твое настоящее имя! Ты искусный лжец, но на этот раз твоя ложь будет стоить тебе тюрьмы!

14. Беда с этими полыми лодками…

Барленнана в годы его юности не раз предупреждали, что язык его до добра не доведет и он может попасть в такую переделку, что ему уж не удастся ничем отговориться. В разные периоды его последующей жизни не раз случалось так, что это предсказание вот-вот готово было исполниться, и каждый раз он клялся впредь не давать волю языку. Примерно то же самое происходило и сейчас, но, кроме того, он был уязвлен, так как решительно не понимал, чем же он все-таки себя выдал. У него не было времени теоретизировать на этот счет, необходимо было что-то предпринять, и чем скорее, тем лучше. Риджаарен уже громогласно отдавал приказания пилотам планеров пригвоздить «Бри» копьями ко дну, если он только попытается двинуться к выходу из фьорда, а катапульты на берегу выбрасывали одну за другой все новые машины на подмогу тем, что уже кружили над заливом. Ветер дул с моря и бил в дальнюю стену фьорда почти под прямым углом, создавая над этой частью острова атмосферную подушку, которая давала планерам возможность держаться в небе сколь угодно долго. Из объяснений землян Барленнан знал, что в открытом море силы восходящих атмосферных потоков от океанских волн не хватает, чтобы поднять планеры достаточно высоко для прицельного метания копий; но до открытого моря было еще далеко, и Барленнан, убедившись на опыте в искусстве воздушных метателей, сразу же отказался от упований на свое мастерство в маневрировании кораблем.
Как это часто случалось и раньше, пока он раздумывал, действовать начали его подчиненные. Дондрагмер схватил самострел, подаренный Риджаареном, и с быстротой и сноровкой, свидетельствующей о том, что в последнее время он занимался не только подъемником, натянул тетиву. Затем он молниеносно установил оружие на стержневую подпорку, развернул его в сторону берега и прицелился в переводчика.
— Стой, Риджаарен, куда это ты?
Уже ступивший на берег островитянин, с длинного тела которого стекала жидкость, остановился и повернул переднюю часть туловища вполоборота назад, чтобы взглянуть, кто его окликает. Он понял что к чему и заколебался, не зная, как поступить.
— Если ты считаешь, что я промахнусь, потому что никогда раньше не держал этой штуки в руках, — продолжал Дондрагмер, — тогда валяй, иди. Мне и самому будет интересно потренироваться. Так вот, если ты сию же секунду не повернешь обратно к кораблю, я буду считать, что ты пытаешься удрать от меня. Ну, давай!
Последние слова помощник пролаял громовым голосом, и на этом колебания переводчика закончились. Видимо, он не был так уж уверен в некомпетентности помощника; он завершил поворот, снова погрузился в жидкость и поплыл к «Бри». Если он и подумывал нырнуть, то храбрости у него на это не хватило. Он отлично знал, что даже под днищем «Бри» глубина не превышает нескольких дюймов и что такой слой метана — плохая защита от стрелы, пробивающей с расстояния сорока ярдов при семикратной силе тяжести слой дерева толщиной в три дюйма. Конечно, все это представлялось ему не в этих терминах и образах, но так или иначе он отлично знал, что такое самострел.
Он вскарабкался на борт, весь сотрясаясь от ярости и страха.
— Вы полагаете, это вас спасет? — осведомился он. — Вы же сделали себе еще хуже. Если вы сдвинетесь с места, планеры нападут в любом случае, буду я у вас на борту или нет.
— А ты прикажи им не нападать.
— Пока я в ваших руках, они не подчинятся никаким моим приказам; если бы в вашей стране было хоть какое-то подобие вооруженных сил, ты бы знал это…
— Мне редко приходилось иметь дело с солдатами, — отозвался Барленнан. Он уже вновь взял инициативу в свои руки, как всегда, когда ход развития ситуации вполне определялся. — Ладно, примем пока твои слова на веру. Нам придется задержать тебя здесь до тех пор, пока не будет выяснено это дурацкое недоразумение и пока ты не перестанешь требовать, чтобы мы пристали к берегу… а может быть, за это время мы сумеем вдобавок разделаться с этими твоими планерами. Жаль, что мы не захватили с собой на эти задворки более совершенного оружия.
— Не морочьте мне голову, — сказал пленник. — Оружие у вас такое же, как и у остальных дикарей на юге. Я признаю, тебе удалось одурачить нас на время, но ты все равно только что выдал себя.
— Чем же это я себя выдал?
— Не вижу смысла в объяснениях. То, что ты об этом не догадываешься, лишний раз доказывает мою правоту. И вообще для вас было бы лучше, если бы ваш обман не был таким успешным, тогда мы были бы осторожнее с нашими секретами. А теперь вы узнали столько, что нам так или иначе придется расправиться с вами.
— Если бы не эти твои последние слова, тебе, может, и удалось бы уговорить нас сдаться, — вмешался Дондрагмер, — хотя, впрочем, вряд ли. Капитан, я готов держать пари, что ваша несчастная оговорка касается как раз того предмета, о котором я вам все уши прожужжал. Правда, теперь с этим уже ничего не поделаешь. Сейчас вопрос в том, как нам избавиться от этих назойливых планеров; никаких морских сил я здесь не вижу, а публика на берегу располагает только самострелами с планеров, стоящих на грунте. Значит, все свои упования они возложили на воздушные силы. — Он перешел на английский: — Вспомним все, что рассказывали Летчики; как бы нам избавиться от этих докучливых машин?
Барленнан упомянул о том, что высота полета над открытым морем строго лимитирована, но обоим было ясно, что сейчас это им не поможет.
— Можно обстрелять их из самострела, — предложил Барленнан на своем языке, и Риджаарен открыто выразил презрительную насмешку.
Но Крендораник, начальник вооружений, который, как и вся команда, жадно прислушивался к разговору, был настроен менее скептически.
— Давайте попытаемся, — резко заговорил он. — Есть одна штука, которую я мечтаю опробовать еще с тех дней, когда мы застряли у речной деревни.
— Что именно?
— Предпочитаю не рассказывать в присутствии этого типа. Лучше мы ему продемонстрируем, если вы не возражаете.
Барленнан секунду поколебался, затем дал согласие. Он слегка встревожился, когда Крендораник без всяких предосторожностей раскрыл короб с огнеприпасами, но тот знал, что делает. Он извлек небольшой пакет, завернутый в светонепроницаемую материю, и все поняли, чем он занимался темными ночами после того, как они оставили позади деревню речных жителей.
Пакет был почти шаровидный и предназначался, очевидно, для метания рукой; как и все остальные моряки, Крендораник по-настоящему увлекся возможностями, которые предоставляло новое искусство бросания. Теперь он был намерен развить эту идею еще дальше.
Он взял пакет, наложил его на древко стрелы и крепко-накрепко примотал его полосой какой-то ткани. По долгу службы, пока они спускали «Бри» вниз по течению и опять собирали его, он хорошо изучил самострел и ничуть не сомневался в том, что может поразить неподвижную мишень на не очень большом расстоянии; относительно движущихся целей у него было больше сомнений, но ведь планеры, перед тем как резко изменить направление полета, сильно накреняются, так что у него будет время подготовиться…
По приказу Крендораника один из матросов группы огневого боя приблизился к нему с зажигательным устройством и остановился в ожидании. Затем, к неописуемому разочарованию наблюдавших землян, Крендораник подполз к ближайшему телепередатчику и водрузил на него стержневую подпорку, чтобы изготовиться для стрельбы вверх. Это начисто лишило людей возможности следить за тем, что происходит, ибо передатчики были расположены «звездочкой» и ни один объектив не перекрывал поля зрения другого.
А между тем планеры продолжали кружить над заливом на высоте примерно пятидесяти футов и раз за разом проносились прямо над «Бри», угрожая «бомбардировкой» в любую секунду; пожалуй, по ним не промахнулся бы и менее опытный стрелок, чем начальник вооружений. Он рявкнул — отдал команду своему помощнику, направил самострел на очередной приближающийся планер и повел его, не выпуская из прицела. Затем он подал исполнительную команду, и помощник протянул зажигатель к пакету на конце медленно поднимающейся стрелы. Последовала вспышка, клешня Крендораника нажала на спусковой крючок, и вслед за взлетающей стрелой потянулась полоса дыма.
С молниеносной быстротой Крендораник и его помощник припали к палубе и покатились в наветренную сторону, чтобы укрыться от клубов дыма; моряки с подветренной стороны бросились врассыпную и попрятались кто куда. К тому моменту, когда они почувствовали себя в безопасности, сражение было почти закончено.
Стрела едва не проскочила мимо: стрелок недооценил скорости планера. Она ударила в самый кончик фюзеляжа, и пакет с хлористым порошком яростно запылал. За планером потянулось огненное облако и длинный дымовой хвост, от которого шедшие следом машины даже не попытались увернуться. Экипаж подбитого воздушного корабля избежал воздействия ядовитых паров, но хвостовое оперение у них за несколько секунд выгорело напрочь. Планер клюнул носом и, кувыркаясь, полетел вниз; пилоты успели выпрыгнуть за секунду до того, как он врезался в берег. Два планера, влетевшие в дым, тоже потеряли управление, едва пары хлористого водорода оглушили их экипажи, и оба свалились в залив. Словом, это был один из самых славных выстрелов в истории.
Барленнан, не дожидаясь падения последней жертвы, отдал приказ ставить паруса. Ветер дул им навстречу, но глубина для выдвижных килей была достаточной, и он начал маневрировать, направляясь к выходу из фьорда. На мгновение всем показалось, что солдаты на берегу готовятся обстрелять корабль из своих самострелов, но Крендораник уже зарядил самострел новым ужасным снарядом и нацелился на берег, и одной этой угрозы было достаточно, чтобы они обратились в беспорядочное бегство — впрочем, в наветренную сторону: большей частью это были благоразумные существа.
Риджаарен смотрел молча, всем своим видом являя крайнее смятение. Оставшиеся планеры еще кружились над заливом, и некоторые даже набирали высоту, как бы намереваясь атаковать; но он-то понимал, что теперь «Бри» в сущности обезопасил себя от попыток такого рода. И действительно, один из планеров все-таки сбросил копье с высоты в триста футов, но еще один снаряд, за которым тянулся хвост дыма, сильно сбил его прицел, и попытки напасть больше не повторялись. Теперь машины кружили далеко за пределами досягаемости, между тем как «Бри» уверенно скользил по фьорду к открытому морю.
— Какого дьявола, что там у вас произошло, Барл? — спросил Лэкленд, не в силах больше сдерживаться. Толпа на берегу за дальностью была теперь едва различима, и он решил, что можно начать разговор. — Раньше мы молчали, потому что боялись, как бы радио не повредило твоим планам, но теперь-то ты можешь рассказать нам, что вы делали все это время…
Барленнан коротко описал события последних нескольких сотен дней, излагая главным образом содержание разговоров, из которых земные наблюдатели в свое время, конечно, ничего не поняли. Отчет продолжался всю ночь, а восход солнца застал корабль уже у самого устья фьорда. Переводчик с ужасом и смятением прислушивался к беседе капитана и радиоаппарата; он был уверен, и не без оснований, что капитан докладывает о результатах своей шпионской деятельности начальству, хотя никак не мог понять, каким образом это делается. Утром он попросил, чтобы его отпустили на берег, причем тоном, разительно отличающимся от прежнего; и Барленнан, сжалившись над существом, которое, вероятно, никогда прежде ничего не просило у представителей других народов, разрешил ему спрыгнуть за борт в пятидесяти ярдах от берега. Увидев, что островитянин нырнул за борт, Лэкленд с облегчением вздохнул: характер Барленнана был ему известен, но он не знал, как тому заблагорассудится поступить в подобных обстоятельствах.
— Барл, — произнес он после паузы. — Мы были бы тебе очень признательны, если ты хотя бы несколько недель не ввязывался во всякие неприятные дела; а мы пока приведем в порядок наши нервы и пищеварение. Каждый раз, когда «Бри» попадает в ловушку, все мы здесь, на луне, стареем на десяток лет.
— А кому я обязан этими неприятностями? — возразил месклинит. — Если бы мне не порекомендовали искать убежище от некоего урагана, который, между прочим, я бы много легче перенес в открытом море, мы бы, конечно, никогда не столкнулись с этими строителями планеров. Я не могу сказать, что сожалею об этом; я многому научился и, кроме того, знаю, что кое-кто из твоих друзей рад был познакомиться с островными жителями. Я вообще считаю, что пока наш поход довольно скучен; все встречи заканчиваются благополучно да еще приносят нам прибыли…
— Так скажи мне прямо, раз и навсегда, что ты предпочитаешь: приключения или прибыли?
— Ну… не знаю. Я всю жизнь ввязываюсь в разнообразные истории, потому что мне так интересно, но еще приятнее, если я от этого что-нибудь имею. Вам бы, конечно, только лишить меня всех радостей жизни!
— Ну вот, так я и думал… Ладно, я не могу тебе приказывать, но помни, пожалуйста, как много значит для нас твоя информация!
Барленнан согласился более или менее искренне и снова повернул корабль на юг. Остров, который они оставили, еще несколько дней маячил позади, и им частенько приходилось менять курс, чтобы обойти другие острова. Время от времени они видели планеры, проносившиеся над волнами от одного острова к другому, но летающие машины всегда далеко обходили корабль. Видимо, среди этого народа новости распространялись быстро. Затем последний клочок суши погрузился за горизонт, и люди сообщили, что дальше впереди долго не будет суши — установившаяся ясная погода позволяла им очень точно координировать курс корабля.
На широте примерно сорока «g» они повернули корабль на юго-восток, чтобы обогнуть длинный выступ суши, который, как предупреждал Риджаарен, вытянулся перед ними далеко на восток. Корабль проходил по сравнительно узкому проливу, соединяющему два основных моря, но пролив этот был все же достаточно широк, так что никто на борту его не заметил.
Вскоре после выхода в новое море имело место небольшое происшествие. Примерно при шестидесяти «g» каноэ, по-прежнему преданно тащившееся на конце буксирного троса, постепенно начало увеличивать осадку. Суденышко подтянули к корме, причем Дондрагмер стоял тут же и молчал, но всем своим видом как бы хотел сказать «я же говорил». На дне каноэ оказалось некоторое количество метана; каноэ разгрузили и подняли для осмотра на борт, однако течи обнаружено не было. Барленнан решил, что в лодку плеснула волна, хотя жидкость в ней была гораздо прозрачнее, чем в самом океане. Он распорядился спустить каноэ обратно в море и снова загрузить, но теперь выделил моряка для периодического осмотра и, если потребуется, для вычерпывания. Долгое время этого было вполне достаточно; стоило удалить жидкость, как каноэ восстанавливало прежнюю высокую осадку, однако скорость течи все время возрастала. Его еще два раза вытаскивали на борт для осмотра, но безрезультатно; Лэкленд, к которому обратились за консультацией, не мог дать никаких объяснений. Он предположил, что дерево может быть пористым, но тогда течь должна была иметь место с самого начала…
Апогей был достигнут на широте примерно двухсот «g», когда позади осталось более трети морского пути. Продолжительность дня все увеличивалась, по мере того как весна подходила к концу, и планета все больше удалялась от своего солнца, и моряки чаще всего целыми днями били баклуши. Состояние общей расслабленности не миновало и матроса, назначенного черпальщиком. В тот день он, как обычно, подтянул каноэ к корме и перебрался через его планшир. И тут расслабленность его как рукой сняло. Когда он забрался в каноэ, оно, естественно, слегка осело; при этом пружинистое дерево бортов слегка прогнулось внутрь. Каноэ осело еще глубже… борта прогнулись сильнее… каноэ погрузилось…
Как и всякая реакция с прямой связью, эта реакция протекала с необыкновенной быстротой. Едва черпальщик успел заметить, что борта вдавливаются внутрь, как все суденышко нырнуло в океан, а матрос обнаружил, что он ошеломленно барахтается на поверхности. Наконец каноэ повисло на тросе, рывком затормозив движение «Бри»; этот толчок сразу поднял всех.
Черпальщик перелез через борт, на ходу рассказывая, что произошло. Все матросы, кроме вахтенных, устремились к корме, и вскоре буксирный трос был выбран, а затопленная лодка подтянута к кораблю. Не без труда ее вытащили на палубу вместе с той частью груза, которая была хорошо принайтована; подтянули телепередатчик и установили объектив перед каноэ. Осмотр ничего не дал; потрясающая эластичность дерева восстановила прежнюю форму суденышка, и оно выглядело совершенно таким, как прежде; и по-прежнему не было никакой течи. Это было установлено уже позже, когда лодку разгрузили. Лэкленд, внимательно оглядев ее, покачал головой и уклонился от объяснений.
— Расскажите сначала, что произошло, — попросил он. — Пусть каждый расскажет то, что видел.
Месклиниты принялись рассказывать. Барленнан перевел то, что говорили матросы, вытаскивавшие лодку, и матросы, видевшие все подробности этого события. Это и оказалось самым важным и интересным.
— Подумать только! — пробормотал Лэкленд вполголоса. — Ну стоило ли оканчивать институт, если ты не можешь при случае вспомнить то, что необходимо? Давление жидкости в заданной точке соответствует весу столба жидкости над этой точкой… и даже метан при силе тяжести в две сотни «g» весит немало, а каждый лишний дюйм глубины увеличивает вес… И ведь дерево это не толще бумажного листа; удивительно, как оно все еще держится.
Барленнан прервал этот невразумительный монолог и потребовал информации.
— Я вижу, ты теперь знаешь, в чем дело, — сказал он. — Не можешь ли заодно объяснить и нам?
Лэкленд честно пытался это сделать, но преуспел только отчасти. Концепция давления в количественном смысле остается камнем преткновения для студентов любого института.
Барленнан все-таки понял, что чем глубже погружаешься в море, тем больше давление, и что с глубиной оно возрастает с увеличением силы тяжести; но он не сопоставил эту силу с другими, известными ему, например, с силой давления ветра или даже с недомоганием, которое он сам испытывал, когда при купании погружался слишком быстро.
А главное, конечно, состояло в том, что у любого плавающего предмета какая-то часть всегда находится под поверхностью, и при возрастании силы тяжести, если предмет полый, эта часть рано или поздно будет раздавлена. Когда в беседе с Лэклендом они пришли к этому заключению, Барленнан старался не смотреть на Дондрагмера, и настроение его не улучшилось, когда помощник заметил, что именно на этом его поймал Риджаарен. Полые суда на их родине, это надо придумать! Островитянам-то, наверное, давно известно, что в высоких широтах полые суда никуда не годятся…
Имущество, которое было в каноэ, закрепили на палубе, и поход продолжался. Барленнан никак не мог заставить себя расстаться с теперь уже бесполезным каноэ, хотя оно и заняло на палубе много места. Он старался скрыть бесполезность каноэ, набив его съестными припасами, которые нельзя было бы навалить такой высокой грудой, если б не борта. Дондрагмер заметил, что при этом маневренность «Бри» ухудшается, так как каноэ расположилось на двух плотиках, но Барленнан пропустил это мимо ушей.
А время все шло, сначала сотни дней, затем тысячи. Для месклинитов, долгоживущих по своей природе, ход времени значил немного; землянам же все это приелось и наскучило. Они вели наблюдения, беседовали с капитаном, следили, как медленно удлиняется на глобусе линия маршрута; они меряли и вычисляли, определяя по просьбе капитана позицию корабля и наивыгоднейший курс; учили моряков английскому и сами учились у них месклинитскому, потому что иногда и морякам становилось скучно; короче говоря, ждали, работали, когда была работа, и по-всякому убивали время, пока не прошло четыре земных месяца или девять тысяч четыреста с лишним месклинских дней. Сила тяжести увеличилась со ста девяноста «g» на широте, где тонуло каноэ, до четырехсот, а затем до шестисот и выше, как свидетельствовали деревянные пружинные весы — указатель широты на борту «Бри». Дни становились все длиннее, а ночи короче, пока, наконец, солнце не обошло небо, так и не коснувшись горизонта, хотя и склонилось к нему на юге. И землянам, которые успели привыкнуть к этому солнцу за короткий период прохождения Месклина через перигелий, оно казалось меньше. Горизонт, видимый с палубы «Бри» через телепередатчики, был выше судна по всей окружности — это в свое время Барленнан терпеливо объяснял Лэкленду; тогда месклинит терпеливо слушал, как люди уверяли его, что это всего лишь оптическая иллюзия. Суша, которая наконец появилась впереди, тоже, очевидно, выше: так как же оптическая иллюзия может обернуться фактом? Суша действительно там! И это было доказано, когда они ее достигли; ибо они-таки достигли ее у устья широкого залива, который тянулся дальше на юг на две тысячи миль — половину оставшегося расстояния до заветной ракеты. И они поплыли вверх по заливу, все медленнее, по мере того как он сужался до размеров обычного эстуария, ибо теперь приходилось лавировать, а не искать благоприятного ветра с помощью Летчиков, и наконец они достигли устья реки. Они двинулись вверх по реке, уже не под парусами, если не считать редких благоприятных минут, ибо течение здесь было сильнее, чем тяга парусов, оно напирало на тупые обрезы носовых плотиков. Теперь они шли бечевой; очередная вахта сходила на берег с тросами и тянула, так как при такой силе тяжести даже один месклинит располагал значительным количеством тягового усилия. Прошли еще недели, и земляне забыли о скуке, а база на Турее вся была в напряженном ожидании. До цели было рукой подать, и люди и месклиниты жили только надеждами.
Но надежды разом рухнули. Причина была почти та же, что и несколько месяцев назад, когда танк Лэкленда остановился у обрыва. Но на этот раз «Бри» и его команда были на дне обрыва, а не наверху. И сам обрыв был высотой не шестьдесят футов, а триста, и при силе тяжести почти в семьсот «g» карабкаться, прыгать и передвигаться другими быстрыми способами, которые так вольно было применять на далеком Краю Света, было совершенно невозможно для могучих малюток, составлявших команду корабля.
По горизонтали ракета находилась от них в пятидесяти милях; по вертикали же это было все равно, что для человека карабкаться вверх тридцать пять миль по отвесной скалистой стене.

15. Плато

Команда «Бри» была уже не та, что раньше; слепой рефлекторный ужас высоты, свойственный им от рождения, исчез, и здравый смысл не оставил их. В этих областях планеты падение с высоты, равной лишь половине длины их тела, грозило неминуемой гибелью даже их могучим организмам. Поэтому, когда «Бри» пришвартовался к речному берегу в нескольких десятках метров от чудовищного обрыва, отрезавшего им путь к цели, большинство из них ощутило страх.
Люди молча глядели на обрыв, тщетно ломая головы над новой проблемой. Экспедиция располагала несколькими ракетами, но ни одна из них не смогла бы оторваться от грунта даже при вдесятеро меньшей, чем здесь, силе тяжести; единственная ракета, специально построенная для этой цели, давно и безнадежно покоилась на грунте. Но даже если бы существовала еще одна такая же, в экспедиции не нашлось ни одного человека или инопланетянина, который смог бы посадить ее здесь и остаться в живых, а существа, способные жить и работать в этих условиях, не сумели бы управлять ею, и обучить их было бы так же невозможно, как бушмена, выхваченного наугад из сердца джунглей.
— Что ж, оказывается, поход еще далеко не закончен, — резюмировал положение Ростен, вызванный в смотровой зал. — Должен же быть какой-то путь на плато, а может, обратный склон обрыва окажется не таким крутым. Конечно, совершенно очевидно, что в этом месте Барленнану и его команде не подняться, но почему бы не попробовать пойти в обход?
Лэкленд передал его предложение капитану.
— Все это так, — отозвался месклинит. — Но здесь возникает целый ряд трудностей. Добывать пропитание на берегах реки за последние дни становится все труднее; мы слишком далеко от моря. Далее, у нас нет никакого представления о том, сколько нам еще придется пройти, значит, мы не можем планировать потребление съестных припасов и многое другое. У вас есть достаточно подробные карты, по которым мы могли бы заранее определить новый маршрут? Если нет, лучше бы вам их составить…
— Хорошая мысль. Сейчас узнаю, как у нас с этим обстоит дело… — Лэкленд повернулся к товарищам и запнулся, увидев нахмуренные озабоченные лица. — Что случилось? Разве мы не можем провести фотосъемки, как это делали на экваторе?
— Можем, конечно, — ответил Ростен. — Мы можем составить карту и даже, пожалуй, достаточно подробную; но это будет нелегко. Над экватором мы могли держать ракету в заданной точке при круговой скорости на высоте всего шестисот миль от поверхности — прямо на внутреннем крае кольца. А здесь круговой скорости будет недостаточно, хотя для нас она самая удобная. Чтобы получить снимки с близкого расстояния без сверхъестественного перерасхода горючего, нам придется выводить ракету на орбиту, близкую к гиперболической; а значит, скорость на минимальном расстоянии от поверхности составит несколько сотен миль в секунду. Сами понимаете, что это будут за съемки. Видимо, снимать придется все-таки длиннофокусными объективами и с весьма порядочных расстояний; остается только надеяться, что четкость деталей удовлетворит нашего Барленнана.
— Я об этом не подумал, — признался Лэкленд. — Но мы это так и сделаем; другого выхода я не вижу. Конечно, можно было бы попросить Барленнана провести поход вслепую, но это было бы нечестно по отношению к нему.
— Правильно. Мы запустим одну из наших ракет и возьмемся за дело.
Лэкленд передал содержание разговора Барленнану, и тот ответил, что до получения необходимой информации он будет оставаться на месте.
— Я мог бы двинуться вдоль обрыва либо вправо, вверх по течению реки, либо влево, оставив здесь корабль. Но поскольку я не знаю, какой путь короче, мы лучше подождем. Я бы, конечно, предпочел идти по реке; тащить на себе продовольствие и радиоаппараты — дело нешуточное…
— Ладно. Как у тебя со съестными припасами? Ты, кажется, говорил что с ними стало труднее, потому что вы ушли от океана?
— Да, с едой тут хуже, но все-таки здесь не пустыня. Какое-то время мы, во всяком случае, продержимся. Но если нам предстоит поход по сухопутью, мы сто раз пожалеем, что с нами нет тебя и твоей пушки. Самострел, что нам подарили, на протяжении почти всего пути был для нас просто музейным экспонатом.
— Почему же ты его сохранил?
— Да по той самой причине, что это отличный музейный экспонат. Ведь у нас никто никогда не видел и, насколько я знаю, представить себе не мог оружие, которое основано на принципе бросания. Кстати, не можешь ли ты выделить нам какую-нибудь пушку? В наших условиях она все равно не будет работать…
Лэкленд рассмеялся.
— Боюсь, что не смогу. У нас только одна. Нам она, конечно, вряд ли еще пригодится, но мы должны будем отчитаться за нее.
Барленнан изобразил нечто вроде кивка и вернулся к своим делам. Ему предстояло многое исправить на Чаше, которая являлась эквивалентом глобуса; во время похода люди непрерывно давали капитану пеленги и расстояния до суши во всех направлениях, и теперь он имел возможность нанести на свою вогнутую карту очертания большей части обоих морей, которые он пересек.
Необходимо было также решить, что делать с продовольствием; этот вопрос, как Барленнан уже объяснял Лэкленду, пока не был злободневным, но сейчас пришла пора пустить в ход сети. Ширина реки в этом месте достигала двухсот ярдов, и в ней оказалось достаточно рыбы для их повседневных нужд, зато от суши ничего хорошего ждать не приходилось. С одной стороны реки каменистый и голый берег упирался в подножие скалистого обрыва; по другую сторону миля за милей тянулись гряды невысоких холмов и исчезали за отдаленным горизонтом. Скальная порода обрыва была отполирована до гладкости стекла, как это случается даже на Земле со скалами на гранях разломов. И даже на Земле, чтобы вскарабкаться на такой обрыв, потребовалось бы специальное оборудование и вес мухи (впрочем, на Месклине и муха оказалась бы слишком тяжелой). Растительность здесь была, но в небольших количествах, и в течение первых пятидесяти дней никто из команды не обнаружил никаких следов сухопутной фауны. Время от времени кто-нибудь уверял, что заметил какое-то движение, но на поверку всегда оказывалось, что это лишь тени, отбрасываемые кружащимся солнцем, которое вновь и вновь проносилось по небу, чтобы спрятаться за обрывом. Они были так близко от южного полюса, что не могли уже замечать изменения высоты солнца над горизонтом в течение дня.
Земляне в это время не сидели без дела. Четверо членов экспедиции, в том числе Лэкленд, вошли в ракету и с быстродвижущейся луны взяли курс на Месклин. С луны планета выглядела как овальная селедочница с небольшим утолщением посередине; кольцо казалось узкой яркой чертой, но оно выделялось на фоне истыканного звездами мрака и подчеркивало сплющенность гигантского мира.
Когда была включена тяга, чтобы погасить орбитальную скорость луны и вывести ракету из экваториальной плоскости Месклина, картина изменилась. Кольцо стало похожим на кольцо, но хотя оно было тройным, вся эта система не напоминала систему Сатурна. Слишком велика была сплющенность Месклина, и он был похож только на самого себя — менее двадцати тысяч миль в полярном диаметре и сорок восемь тысяч миль в экваториальном: нужно было видеть это, чтобы оценить по достоинству. Члены экспедиции видели теперь эту картину достаточно часто, и все равно смотрели как зачарованные.
Ракета шла с орбиты спутника на большой скорости, но, как и объяснял Ростен, этой скорости было недостаточно. Понадобилась добавочная тяга; и хотя ракета пролетела над полюсом на высоте в несколько тысяч миль, фотографу пришлось работать засучив рукава. Было сделано три оборота, но времени, пригодного для фотографирования, набралось в общей сложности всего две-три минуты; в основном ракета удалялась и вновь приближалась к планете. Все было рассчитано таким образом, чтобы Месклин каждый раз был повернут к солнцу другой стороной; это было необходимо для измерения высоты обрыва по отбрасываемой им тени. Затем, когда фотографии были проявлены и легли на картографический стол, было затрачено еще некоторое количество горючего, чтобы сменить гиперболу на широкую дугу, пересекающую орбиту Турея, и пригасить скорость до оптимальной для посадки. Этот маневр потребовал времени, но они могли себе это позволить: картографические работы велись уже в полете.
Как и все, что было связано с Месклином, результаты оказались интересными и даже поразительными. На этот раз изумление землян вызвали размеры участка планетной коры, который был, видимо, выдавлен вверх тектоническими силами в виде единого «куска». По форме он напоминал Гренландию — обширный клин длиной примерно в три с половиной тысячи миль, острием направленный в сторону океана, откуда приплыл «Бри». Река, ведущая к нему, делала широкую петлю и подступала к его стенам почти с противоположной стороны в основании «клина». Высота его над окружающей местностью по краям была на удивление одинакова по всей окружности; измерения по теням свидетельствовали, что у острия «клина» река разве что чуть-чуть больше, нежели в том месте, где отшвартовался «Бри». И не было заметно иззубренных теней, которые указывали бы на проломы в этой стене.
Вот только одно. Лишь на единственной фотографии можно было разглядеть некоторую размытость на рисунке тени, которая могла бы обозначать более отлогий склон. Это место находилось на широкой стороне «клина», примерно в восьмистах милях от стоянки корабля. Более того, оно было выше по течению, и река текла вдоль самой кромки обрыва, а возле размытого участка тени делала резкий поворот, как бы огибая груду камней от обвалившегося склона. Все это выглядело весьма многообещающе. Это означало, что Барленнану предстоит пройти не пять тысяч миль, а всего тысячу шестьсот — тысячу семьсот; правда, половина расстояния придется на сушу, но даже этот участок сухого пути вряд ли такой труднопроходимый. Лэкленд так и сказал своим товарищам, и тогда ему предложили более тщательно исследовать поверхность плато, по которой придется идти его маленькому другу. Но это дело Лэкленд отложил до возвращения, так как на базе было больше возможностей.
На базе микроскопы и денситометры в руках профессиональных картографов несколько поохладили восторги Лэкленда, ибо поверхность плато оказалась сильно изрытой. Там не было видно ни рек, ни чего-либо другого, что объясняло бы пролом в стене; впрочем, существование пролома подтвердилось с достаточной основательностью. Денситометрия показала, что середина плато ниже, чем его края, так что плато представляет собой некое подобие гигантской мелкой чаши; но глубину ее определить сколько-нибудь точно не удалось из-за отсутствия четких теней внутри нее. Тем не менее картографы с уверенностью объявили, что самый глубокий участок плато все же гораздо выше местности под обрывом.
Ростен просмотрел окончательные результаты и фыркнул.
— Ну что ж, это лучшее, что мы можем ему предложить, — произнес он.
— Лично я и даром бы не взял это плато, даже если бы мне удалось там выжить. Чарли, вам придется лезть из кожи вон, чтобы оказать месклиниту моральную поддержку; ибо как поддержать его материально, я не знаю.
— Я все время лезу из кожи вон. Это же просто несчастье, что именно сейчас, когда до цели рукой подать, мы уткнулись носом в такую штуку. У меня одна надежда — что он не плюнет на нас, а постарается все-таки довести дело до конца; знаете, он ведь до сих пор не верит тому, что мы говорим. Возьмите, например, эту историю с высоким горизонтом. Было бы просто здорово, если бы кто-нибудь толком объяснил ему — и мне заодно, — как это получается. Тогда было бы легче выбить из него этот предрассудок, будто его мир имеет форму чаши, а то ведь он и сейчас не уверен, что мы пришли сюда из другого мира, и считает это на пятьдесят процентов суеверной болтовней…
— Ты что, серьезно не знаешь, почему горизонт кажется выше? — возмущенно воскликнул один из метеорологов.
— Да, толком не знаю, хотя понимаю, конечно, что здесь какую-то роль играет плотность атмосферы…
— Но ведь это же очень просто!
— Не для меня.
— Это просто для каждого. Ты знаешь, как в солнечный день слой горячего воздуха над дорогой отражает свет от неба вверх под небольшим углом, поскольку горячий воздух менее плотен и свет идет сквозь него быстрее; ты наблюдаешь отражение неба и склонен принимать его за водную поверхность. Ты даже иногда на Земле видишь еще более сложные миражи, но все это основывается на одном и том же — «линзы» и «призмы» более «холодного и более горячего воздуха преломляют свет. То же самое и тут, только здесь примешивается еще и гравитация; чем выше ты поднимаешься над поверхностью Месклина, тем меньше становится плотность водорода. И, конечно, помогает низкая температура.
— Хорошо, считай, что я понял. Я не…
Лэкленд не закончил фразы; Ростен резко прервал его:
— Как быстро плотность падает с высотой?
Метеоролог достал из кармана счетную линейку и несколько секунд что-то подсчитывал.
— Весьма приблизительно, принимая за среднюю температуру минус сто шестьдесят, можно считать, что на высоте тысячи пятисот — тысячи шестисот футов плотность падает до одного процента плотности у поверхности.
Ошеломленное молчание было ему ответом.
— А… насколько она упадет… э… на высоте в триста футов?
Ростен с трудом выдавил из себя этот вопрос. Метеоролог задумался, шевеля губами. Потом ответил:
— Опять же весьма приблизительно — на семьдесят-восемьдесят процентов плотности у поверхности, может быть и больше…
Ростен с минуту барабанил пальцами по столу, следя взглядом за их движениями. Затем поднял глаза. Все молча смотрели на него.
— Я понимаю, никто здесь не способен предложить блестящий выход из этого положения; или кто-нибудь искренне полагает, будто соплеменники Барленнана способны жить и работать при атмосферном давлении, которое в переводе на наши человеческие понятия соответствует высоте в сорок или пятьдесят тысяч футов?
— Я не уверен… — Лэкленд, нахмурившись, задумался, и Ростен с надеждой взглянул на него. — Когда-то довольно давно он объяснял мне, что способен проплывать под водой… простите, метаном… значительные расстояния. Если вы помните, речные жители тогда перетащили «Бри» именно таким образом. Если они просто задерживают дыхание или запасают воздух на манер наших китов, то для нас это бесполезно; но если они могут забирать необходимый для дыхания водород из его раствора в месклинских реках и морях, тогда у нас есть какая-то надежда.
Ростен еще немного подумал.
— Ладно. Надо вызвать вашего приятеля-крошку по радио и выяснить все, что он сам знает об этой своей способности. Рик, найдите мне данные по растворимости водорода в метане при давлении в восемь атмосфер и температурах от минус ста сорока пяти до ста восьмидесяти пяти по Цельсию. Дэйв, спрячьте вашу линейку обратно в карман и ступайте к вычислителю; получите мне значение для плотности водорода на вершине этого плато с максимальной точностью, какую только могут обеспечить физики, химики, математики и боги погоды. Кстати, это не вы говорили, что в здешних тропических циклонах давление в центре падает на две-три атмосферы? Чарли, надо выяснить у Барленнана, каковы при этом его ощущения? Ну, все за работу!
Конференция закончилась, и ее участники разошлись по своим местам.
Ростен остался в смотровом зале с Лэклендом, чтобы послушать его разговор с месклинитом.
Барленнан подтвердил, что способен пробыть под водой долгое время без неприятных для себя последствий; но он понятия не имеет, как он это делает. Во всяком случае, в это время он не дышит и не испытывает ничего похожего на человеческое ощущение удушья, как его описывает Лэкленд. Если он остается под водой слишком долго и при этом занят активной работой, наступает, насколько он способен это описать, нечто похожее на сонливость; иногда он теряет сознание, но на этом все и кончается; его можно вытащить и привести в себя в любое время, если он не погибнет от голода. Видимо, в месклинских морях растворено достаточно водорода для поддержания жизнедеятельности, но для активной работы в течение длительного времени его не хватает.
Ростен буквально расцвел на глазах.
— Даже в самые свирепые бури мне не было плохо, — продолжал капитан. — Например, во время урагана, который выбросил нас на остров планеров, все держались отлично, хотя, конечно, в центре его мы пробыли всего две или три минуты… А что случилось? Почему ты задаешь такие вопросы? Я не понимаю, к чему ты ведешь…
Лэкленд вопросительно взглянул на своего шефа, тот кивнул.
— Мы обнаружили, что воздух над плато, где стоит наша ракета, гораздо менее плотен, чем здесь, у подножия, — сказал Лэкленд. — И мы усомнились, сможете ли вы там работать.
— Но это же всего триста футов; как он может измениться, если расстояние так мало?
— Все ваша гравитация; боюсь, что на объяснения уйдет слишком много времени, но это факт: на любой планете чем выше, тем воздух становится менее плотным, а чем больше сила тяжести, тем скорее падает эта плотность. На твоей же планете это особенно чувствуется.
— Ну, а где у нас здесь воздух, который ты назвал бы нормальным?
— На уровне моря; мы производим все измерения от уровня моря.
На некоторое время Барленнан погрузился в размышления.
— По-моему, это глупо, — объявил он наконец. — Для измерений нужно выбрать такой уровень, который никогда не меняется. А наши моря поднимаются и опускаются на сотни футов каждый год — и я ни разу не заметил каких-либо изменений в воздухе.
— Ты и не мог заметить, и вот почему. Прежде всего ты на палубе своего «Бри» всегда и во всех случаях остаешься на уровне моря и, следовательно, на дне атмосферы. Может, тебе будет легче представить все это, если ты задашься вопросом о весе воздуха над собой и под собой…
— Все равно не получается, — отозвался капитан. — Наши города не опускаются вслед за морями; они, как правило, весной на берегу, а осенью в сотнях и тысячах миль от берега. Конечно, берега эти очень отлоги, но я уверен, что во время отливов города остаются на высоте не менее чем в триста футов над уровнем моря.
Лэкленд и Ростен секунду молча глядели друг на друга; затем Ростен сказал:
— Но ведь твои города гораздо дальше от полюса… впрочем, нет, это все ерунда. Даже если на полюсах сила тяжести была бы в три раза меньше, все живое должно было бы испытывать огромные перепады в давлении. Может быть, это действительно ложная тревога.
Он сделал паузу, но месклинит не отозвался.
— Барленнан, не сделаешь ли ты попытку подняться на это плато? Мы, конечно, не станем очень настаивать, если это окажется вредным для ваших организмов, но тебе уже известно, как это важно для нас…
— Конечно я попытаюсь; мы столько прошли, и, мне кажется, нет никаких оснований полагать, будто впереди нас ожидает нечто худшее, чем позади. И кроме того, я хочу… — Он внезапно замолчал и перевел разговор на другую тему: — Вы отыскали какой-нибудь путь наверх или спрашиваете просто так?
И снова от имени землян заговорил Лэкленд:
— Мы обнаружили что-то вроде такого пути выше по реке в восьмистах милях от нынешней стоянки. Мы все еще не уверены, что вы сможете пройти; вероятно, в тех местах был обвал и образовался сравнительно отлогий склон, но нам отсюда невозможно определить, какой величины там камни. Впрочем, если ты не сумеешь подняться в этом месте, можно считать, что тебе не подняться вообще, ибо обрыв везде отвесный.
— Очень хорошо, мы двинемся вверх по течению. Мне что-то не хочется взбираться в этих местах даже на небольшие камни, но мы сделаем все, что сможем. Кроме того, не исключено, что вы нам что-нибудь посоветуете, когда по телепередатчику увидите этот путь своими глазами.
— Чтобы добраться туда, потребуется много времени…
— Не так уж много; я не знаю, в чем дело, но здесь вдоль обрыва все время дует ветер, и как раз в нужном нам направлении. Он не меняет ни направления, ни силы вот уже много дней, с тех пор как мы прибыли сюда. Он не так силен, как обычный морской ветер, но он потянет «Бри» против течения — если только течение впереди не будет сильнее…
— На твоем участке пути река не сужается. Если течение усилится, то разве за счет того, что она обмелеет… Но мы можем сказать только, что порогов впереди нет.
— Очень хорошо, Чарлз. Мы тронемся, как только вернутся охотничьи отряды.
Отряды возвращались один за другим, все с добычей, но без новостей. Холмистая местность простиралась по эту сторону барьера по всем направлениям; животные были маленькие, ручьи встречались редко, растительность была негустая, если не считать нескольких участков у ручьев. Настроение было несколько пониженное, но оно вновь поднялось при известии, что «Бри» опять отправляется в поход. Кое-какое оборудование, снятое на берег, вновь вернулось на плотики, и команда столкнула корабль в реку. Некоторое время течение медленно несло его назад, к морю. Но вот этот странный, неменяющийся ветер надул паруса, и судно двинулось против течения, медленно, но верно прокладывая путь в неведомые области величайшей из планет, когда-либо исследуемых Человеком.

16. Долина ветра

Барленнан ожидал, что по мере продвижения корабля вверх по реке берега будут становиться все пустыннее, но он ошибся. Целые заросли низких спрутообразных растений облепили оба берега, и на левом берегу они исчезали только тогда, когда река вплотную прижималась к скалистому обрыву. Пройдя первую сотню миль, заметили несколько ручьев, впадающих в главный поток; многие моряки клялись, что видели животных, шмыгающих среди растений. Капитана так и подмывало остановиться и высадить разведывательные и охотничьи отряды, но его удерживали два соображения. Первое — боязнь упустить ветер, который равномерно и с прежней силой дул в нужную сторону; второе — стремление поскорее добраться до цели и своими глазами увидеть волшебную машину, которую Летчики посадили и утратили в полярной пустыне его мира.
С каждой пройденной милей капитан все больше удивлялся ветру; никогда прежде не встречал он ветра, который бы дул в одном и том же направлении более нескольких сотен дней подряд. А этот ветер не просто дул все время в одну сторону, он еще и сворачивал, следуя кривизне обрыва, и в сущности дул непрерывно в корму. Барленнан, конечно, не распустил палубную вахту, но теперь он смотрел сквозь пальцы на матроса, который на день-другой отвлекался от усердного несения службы у вверенного ему участка парусного хозяйства. Да и сам капитан уже потерял счет дням с тех пор, как в последний раз ему пришлось работать с парусами.
Как и предсказывали Летчики, река оставалась все такой же широкой, но становилась мельче и быстрее, и такую возможность Летчики тоже предвидели. Это должно было затормозить ход «Бри»; действительно, скорость корабля несколько снизилась, но ненамного, потому что ветер вскоре тоже начал усиливаться. Тянулась миля за милей, проходил день за днем; метеорологи на далеком Турее совершенно обалдели. Крути, описываемые солнцем в небе, незаметно поднимались все выше над горизонтом, но это происходило так медленно, что «хозяева погоды» и помыслить не могли о том, чтобы отнести усиление ветра за счет астрономии. И люди, и месклиниты пришли к выводу, что в этом виноваты какие-то местные физико-географические факторы. В конце концов Барленнан решил-таки остановиться и выслать охотничий отряд: он больше не боялся, что ветер внезапно переменится.
Ветер и вправду не переменился, и вскоре миля за милей снова легко заскользили под плотиками «Бри». Восемьсот миль, сказали Летчики. Лаг отсчитал против течения гораздо больше, но в конце концов далеко впереди в обрыве показался предсказанный Летчиками пролом.
Сначала русло реки было прямым, и моряки увидели это место словно бы в профиль: почти ровный склон, начинающийся прямо из скалистой стены на высоте пятидесяти футов и спускающийся к горизонту под углом примерно в двадцать градусов. Когда они приблизились, русло резко свернуло вправо, и они обнаружили, что это веерообразная осыпь из пролома в стене, причем ширина пролома не достигает и двадцати ярдов. В самом проломе осыпь становилась круче, но и там, возможно, она была преодолимой; на этот счет никто не мог сказать ничего определенного, пока они не подплыли ближе и не увидели, из каких обломков состоит осыпь. Первое впечатление было обнадеживающим: в том месте, где река огибала осыпь, валялись груды гальки, мелкой даже с месклинитской точки зрения. Если осыпь достаточно плотная, взбираться по ней будет не очень трудно.
Они свернули по руслу к месту напротив пролома, и когда достигли этого места, ветер наконец резко переменил направление и ударил прямо из пролома, ударил с невероятной силой. Гул, который за последние дни люди и месклиниты считали глухим шумом, превратился в чудовищный рев, и теперь стало понятно, откуда он исходит.
Ветер ударил в корабль, угрожая разнести в клочья прочную ткань парусов, и погнал его прочь от обрыва, наискось через реку. В то же мгновение рев достиг небывалой мощи, и около минуты кораблю пришлось бороться с бурей, сравнимой с самыми сильными ураганами, в которые экспедиция попадала во время похода. Это продолжалось недолго; паруса стояли поперек ветра, а инерция движения была достаточна, чтобы вывести корабль из этого бешеного урагана, прежде чем его выбросило на берег. Тут Барленнан поспешно повернул корабль вправо и быстро пересек оставшееся до берега пространство. Отдышавшись и придя в себя, он сделал то, что стало для него привычным в неожиданных ситуациях: вызвал землян и попросил объяснений. И земляне не обманули его ожиданий: один из «хозяев погоды» немедленно откликнулся и сразу заговорил с интонациями, в которых Барленнан давно уже научился распознавать удовлетворение.
— Теперь все понятно, Барл! Это все потому, что плато имеет форму чаши! Я уверен, что там, наверху, вам будет гораздо легче, чем мы предполагали. Ума не приложу, как мы не подумали об этом раньше!
— О чем? — Месклинит едва не зарычал, и бывшие поблизости матросы по его тону поняли, что капитан в невменяемом состоянии.
— О том, каким должно быть это место при вашем тяготении, вашем климате и с вашей атмосферой. Слушай: зима в вашей части Месклина — ну, ты понимаешь, в южном полушарии — начинается, когда ваша планета проходит через самый близкий к солнцу участок орбиты. На севере в это время лето, и полярная шапка выкипает — вот почему в этот период у вас такие страшные и продолжительные бури. Это мы знали и раньше. Конденсирующаяся влага — метан, не знаю, как вы его называете, — отдает тепло и согревает воздух в вашем полушарии, так что у вас тепло — даже при том, что вы не видите солнца по три и четыре месяца. Температура поднимается, вероятно, до точки кипения метана — где-то около минус ста сорока пяти при вашем атмосферном давлении у поверхности. Верно? Разве у вас зимой не теплее?
— Да, — согласился Барленнан.
— Очень хорошо. Более высокая температура означает, что плотность вашего воздуха не так быстро снижается с высотой — вся ваша атмосфера как бы разбухает. Она разбухает и переливается через край этой чаши, возле которой вы сейчас стоите, как вода заливается в тонущую тарелку. Затем вы проходите точку весеннего равноденствия, бури стихают, и Месклин начинает удаляться от солнца. Вы остываете — правильно? — и атмосфера снова съеживается; но воздух в чаше остается, он в ловушке, причем давление у поверхности выше, чем на той же высоте вне чаши. Конечно, много воздуха переливается через край и стремится уйти от подножия обрыва — его ток отклоняется влево вращением планеты. Это и есть тот ветер, который все время дул вам в паруса. Остальной воздух стремится вырваться через единственную щель в стенах чаши — так возникает тот ураган, с которым ты только что сражался, и он создает частичный вакуум по обе стороны от щели. Это же так просто!
— Ты все это сообразил, когда я пересекал пояс ветра? — сухо осведомился Барленнан.
— Ну, конечно. Тут-то меня и осенило! Поэтому я и уверен теперь, что воздух там, наверху, будет гораздо плотнее, чем мы ожидали. Ты меня понял?
— Честно говоря, нет. Но если тебя это объяснение удовлетворяет, я готов просто принять его на веру. Я уже научился полагаться на ваши знания, Летчики. Впрочем, теория теорией, но что это означает для нас на деле? Взбираться по склону при таком урагане будет делом нешуточным.
— Боюсь, что другого выхода нет. Возможно, со временем он пойдет на убыль, но мне кажется, чаша опустеет не раньше, чем через несколько месяцев — возможно, через пару земных лет. Так что, если это вообще тебе под силу, Барл, стоит попробовать сейчас же, не дожидаясь.
Барленнан задумался. На Краю Света, конечно, такой ураган просто подхватил бы месклинита и забросил его в два счета неизвестно куда. Но в том-то и дело, что на Краю Света такие ураганы невозможны, потому что воздух, запертый в чаше, весил бы там в сотни раз меньше. Это Барленнан теперь знал точно.
— Мы отправляемся сейчас же, — сказал он отрывисто в аппарат и повернулся, чтобы отдать распоряжения команде.
«Бри» переправили через реку под обрыв — ведь Барленнан в спешке пристал к противоположному берегу. Затем корабль оттащили подальше от реки и накрепко привязали к вбитым в грунт сваям — рядом с осыпью не нашлось достаточно крупных растений, способных удержать такой груз. Было отобрано пятеро моряков, которые останутся с кораблем; остальные опоясались походными ремнями, прицепили к ремням тросы и тут же двинулись к склону.
Сначала ветер им не мешал. Барленнан приступил к подъему с наиболее выгодного места — сбоку, по краю веерообразно рассыпанного каменного крошева. Нижние участки осыпи состояли из сравнительно небольших компонентов — из песка и мелкой гальки; по мере продвижения вверх камни становились все больше. Всем было ясно, почему это так: мелкие частицы ветер относил дальше всего, и моряки представляли себе, через какие же валуны придется перелезать на самом верху пролома.
Всего несколько дней ушло на то, чтобы добраться До края пролома. Ветер здесь был свежее; а в нескольких ярдах впереди он с ревом вырывался из пролома, совершенно заглушая все остальные звуки. На моряков то и дело налетали маленькие смерчи, как бы предоставляя им возможность заранее вкусить то, что им предстоит; но Барленнан колебался всего секунду. Затем, удостоверившись, что его мешок прочно прилажен к ремням на спине, он весь напрягся и вполз в струю ураганного ветра. Все остальные бесстрашно последовали за ним.
Худшие опасения не оправдались: карабкаться через валуны не пришлось. Огромные обломки действительно валялись по всему склону, но их основания были почти скрыты под наносами всякого мелкого мусора, занесенного в эти сравнительно укромные места ураганным ветром. Эти наносы почти всюду смыкались друг с другом, а там, где этого не случилось, всегда можно было двигаться поперек ветра от одного наноса к другому. Путь был, конечно, мучителен, но преодолим.
Затем им пришлось изменить первоначальное мнение о том, что ветер не так уж опасен. Один из матросов, проголодавшись, забрался под прикрытие валуна и раскрыл у себя на спине мешок, чтобы достать еду; видимо, уже само его появление за этим валуном нарушило равновесие, сложившееся здесь за месяцы и годы, пока дул беспрестанный ветер: возник смерч, вихрь ударил в раскрытый мешок, который раздулся наподобие парашюта, вырвал несчастного из-за валуна и швырнул вниз по склону. В одну секунду он исчез из виду в клубах взметнувшегося песка, и его друзья только отвели взгляды от того места, где он сорвался. При такой силе тяжести смертельным исходом завершалось даже падение с высоты в шесть дюймов, а их бедному товарищу пришлось, вероятно, испытать не одно такое падение, пока он докатился до края осыпи. Но даже если его просто сволокло вниз, он все равно, несомненно, погиб под ударами сотен фунтов собственного веса об острые каменные обломки. Моряки попрочнее зарылись ногами в грунт и впредь зареклись думать о еде.
Раз за разом солнце пересекало небо перед их глазами, заглядывая к ним в ущелье. Оно пробегало за их спинами, озаряя противоположный склон. И с каждым разом, когда каменные обломки вспыхивали под его лучами, месклиниты оказывались все выше; с каждым разом они все отчетливее ощущали, что постепенно ослабевает ярость ветра, с воем несущегося над их длинными телами. Пролом становился все шире, а уклон делался все более пологим. Скалистые стены раздавались в стороны; наконец, путь вперед сделался почти горизонтальным, и перед ними открылись просторы верхней части плато. Ветер был еще очень силен, но уже не смертелен, а когда Барленнан повел команду влево, под укрытие стены, совсем ослабел. Ветер уже не был таким яростным и направленным, как внизу; он стекался в пролом отовсюду и почти совсем стих, когда пролом остался позади. Теперь они почувствовали себя в безопасности и первым делом раскрыли мешки, чтобы насладиться едой впервые за три сотни дней — слишком длительный пост даже для месклинитов.
Когда голод был утолен, Барленнан оглядел простирающуюся перед ним местность. Они расположились сбоку от пролома у края плато; отсюда было хорошо видно, что вся местность впереди отлого понижается. И как же безрадостно она выглядела! Валуны здесь были еще крупнее, и их, несомненно, придется обходить — карабкаться на них было бы безумием. Держаться заданного направления в этом лабиринте будет невозможно — видимость там сокращалась до нескольких ярдов в любом направлении, а солнце в качестве путеводного ориентира было здесь бесполезно. Да, придется держаться поближе к краю обрыва (но не слишком близко, подумал Барленнан, внутренне содрогнувшись). Впрочем, проблема, как отыскать ракету, будет решаться на месте, когда они доберутся до ее окрестностей; тут, конечно, помогут Летчики.
Проблемой номер два была еда. В мешках ее достаточно и хватит на долгое время — возможно, на восемьсот миль пути к пункту над прежней стоянкой «Бри»; но необходимо отыскать какой-то способ пополнения запасов, потому что наличного съестного не хватит даже на обратный путь, не говоря уже о том, что сколько-то времени придется пробыть возле ракеты. Поначалу Барленнан не знал, что придумать, но вот наконец у него родилась одна мысль; он пришел к выводу, что лучше, пожалуй, и вообразить нельзя. Тщательно продумав детали, он подозвал к себе Дондрагмера.
Во время этого трудного подъема шествие замыкал помощник, и ему основательно досталось от песчинок, которые вырывались из-под ног шедших впереди и, подхваченные ветром, с силой ударяли в него. Но он выдержал это испытание без всякого ущерба для себя; по выносливости, если не по физической мощи, он мог тягаться даже с великаном Харсом. Он выслушал распоряжения капитана, ничем не выдав своих эмоций, хотя замысел Барленнана глубоко разочаровал его по крайней мере в одном отношении. Уяснив задачу, он созвал матросов своей вахты и половину матросов вахты капитана. Мешки были перераспределены: сравнительно небольшому отряду, оставшемуся с Барленнаном, отдали всю еду, а также и все тросы, за исключением одного, достаточно длинного, чтобы продеть его сквозь походные ремни всех матросов команды Дондрагмера. Это подсказал Дондрагмеру опыт — опыт, который он не желал повторять.
Когда приготовления были закончены, помощник не стал тратить времени даром; он повернулся и повел свою группу к склону, по которому они только что поднялись с такими усилиями, и вскоре цепочка моряков, связанных между собой тросом, исчезла во впадине, что вела в пролом. Барленнан повернулся к оставшимся.
— С нынешнего дня нам придется строго экономить еду. Мы будем продвигаться медленно: торопиться нам некуда. «Бри» подойдет к прежней стоянке гораздо раньше нас, но им придется сделать кое-какие приготовления, прежде чем они смогут нам помочь. Вы, двое с радиоаппаратами, берегите их как зеницу ока; только с их помощью мы узнаем, что вышли к месту стоянки, если, конечно, не найдутся добровольцы время от времени посматривать вниз с обрыва. Впрочем, со временем это тоже может понадобиться, но тогда это я сделаю сам.
— Мы выходим прямо сейчас, капитан?
— Нет, мы будем ждать, пока нам не сообщат, что Дондрагмер благополучно вернулся к кораблю. Если с ним что-либо случится, нам придется разработать какой-нибудь другой план, который, возможно, потребует нашего возвращения; в этом случае немедленное наше выступление будет напрасной тратой времени и сил, а время может нам понадобиться, если придется спешно возвращаться.
Между тем Дондрагмер со своим отрядом без труда достиг начала спуска. Здесь он остановил команду и сам проверил, надежно ли закреплен трос ремнями у каждого матроса, которые шли в связке на равных расстояниях друг от друга; затем он пристегнул свой ремень к концу троса и отдал приказ начать спуск.
Идея использовать трос оказалась весьма здравой; даже для многоногих месклинитов удерживаться от скольжения при спуске было труднее, чем при подъеме. На этот раз, правда, ветер не грозил подхватить зазевавшегося моряка, потому что на их спинах не было мешков, в которые он мог бы вцепиться, но все равно спускаться было тяжко. Как и прежде, все вскоре потеряли счет времени и, конечно, испытали огромное облегчение, когда впереди открылся вход в пролом и они свернули влево, где ветер был меньше. Конечно, и после этого они все еще вынуждены были смотреть вниз, что крайне плохо действует на нервы месклинитов; но самый тяжелый участок спуска был теперь позади. Чтобы спуститься по краю осыпи и взойти на борт «Бри», им понадобилось всего три-четыре дня. Матросы, оставшиеся на корабле, уже давно заметили их и строили самые страшные предположения насчет судьбы остальной части команды. Их быстро успокоили, и помощник сообщил о своем прибытии людям на Турее, которые тотчас же передали эту информацию на плато Барленнану. Затем корабль снова стащили в реку — это была нелегкая задача, так как четверти экипажа не хватало, а плотики всей мощью полярной гравитации были вдавлены в грунт, но тем не менее все было сделано. Дважды корабль зависал на небольших камнях, которые не давали ему сдвинуться ни назад, ни вперед; тогда к вящей пользе для дела шел в ход подъемник. Когда «Бри» вновь очутился на плаву, Дондрагмер в пути вниз по течению потратил большую часть времени на изучение этого подъемника. Он уже разобрался в конструкции и мог при нужде соорудить еще один такой же без всякой посторонней помощи; но он все еще никак не мог взять в толк, почему эта машина работает. Земляне веселились, следя за его усилиями, хотя, конечно, не подавали виду, что им весело, и никто не хотел лишить его возможности разрешить эту проблему самостоятельно. Даже Лэкленд, при всей его привязанности к Барленнану, давно уже пришел к выводу, что помощник по интеллекту намного превосходит своего капитана, и он ожидал, что Дондрагмер угостит своих друзей-землян объяснением этой механики еще прежде, чем «Бри» достигнет места прежней стоянки; но он ошибся.
Местоположение застрявшей ракеты было определено с необыкновенной точностью; предел возможной ошибки составлял всего несколько миль. Ее телеметрические передатчики — далеко не вся аппаратура на борту была постоянно регистрирующего типа — продолжали действовать еще целый земной год после того, как автоматы не среагировали на команду взлета; за это время было взято поистине астрономическое число пеленгов. Месклинская атмосфера, в сущности, не создавала помех радиоприему.
«Бри» тоже можно было лоцировать по передатчику на его борту, а также и отряд Барленнана; землянам предстояло свести обе группы вместе, а затем вести их к застрявшему исследовательскому снаряду. Трудность заключалась в регистрации сигналов на Турее; все три цели с точки зрения наблюдателя с луны были на самом краю диска. Хуже того, из-за формы планеты малейшая неточность превращалась в тысячи лишних миль на местности; направленные на цели антенны буквально скользили по плоскому участку поверхности этого мира. Чтобы восполнить этот недостаток, вновь была запущена ракета, в свое время фотографировавшая полярный район; ее вывели на круговую орбиту, плоскость которой проходила через оба полюса.
После того, как орбита была уточнена и стабилизирована, проблема пеленгации крошечных передатчиков, находившихся в распоряжении месклинитов, была окончательно решена.
Все стало еще проще, когда Дондрагмер привел «Бри» на прежнюю стоянку и разбил там лагерь. Теперь на планете был неподвижный передатчик, и можно было информировать Барленнана о том, сколько ему еще осталось идти, буквально через минуту-другую после его очередного запроса. Так земляне вновь направили действия экспедиции по привычному руслу.

17. Лифт

Но для самого Барленнана ничего привычного здесь не было. Ландшафт на плато был именно таким, каким он показался капитану с первого взгляда: сухим, каменистым, безжизненным, похожим на лабиринт. Барленнан не смел удалиться от края обрыва; стоило углубиться в проходы между валунами, как всякое представление о направлении немедленно терялось. Здесь не было — или их просто не было видно с грунта — никаких холмов, которые могли бы служить ориентирами. Каменные глыбы скрывали за собой все, что находилось дальше, чем в нескольких ярдах; они громоздились, заслоняя поле зрения всюду; более или менее свободна от них была только полоса вдоль обрыва.
Сам поход не был слишком тяжелым. Грунт был ровным, если не считать валунов; но валуны можно было легко обходить. Восемьсот миль — долгий путь для человека; но еще дольше он для существа всего в пятнадцать дюймов длиной, которое «шагает», сокращаясь и вытягиваясь наподобие гусеницы; к тому же бесчисленные обходы намного удлинили эти восемьсот миль. Правда, соплеменники Барленнана могли передвигаться со значительной скоростью, если все учесть заранее, но уж очень много чего нужно было учитывать.
Еще задолго до того, как поход окончился, Барленнан начал по-настоящему беспокоиться о продовольствии. Он чувствовал, что при составлении плана действий многого не учел; необходимо было коренным образом пересмотреть теперь всю идею. Снова и снова он тревожно запрашивал людей, сколько еще ему осталось идти; иногда он получал ответ сразу — всегда неутешительный, а иногда ракета в это время оказывалась по другую сторону планеты, и на запрос откликался Турей с просьбой подождать немного, пока будет взят новый пеленг. Релейные станции продолжали функционировать, но они не могли пеленговать по радио.
Только когда долгий поход уже подходил к концу, ему пришло в голову, что все-таки можно было идти напрямик через заваленную валунами местность. Конечно, солнце само по себе не могло служить ему ориентиром; оно без малого за восемнадцать минут описывало в небе вытянутые круги над горизонтом, и нужно было иметь очень точный хронометр, чтобы по его видимому положению на небесной сфере вычислять свой курс. Однако наблюдатели в ракете всегда могли сообщить Барленнану, где именно должно находиться солнце: впереди них, позади или где-нибудь сбоку. К тому времени, когда это дошло до всех, оставшееся расстояние уже было проще пройти, по-прежнему держась обрыва; он тянулся почти по прямой от местоположения Барленнана до точки рандеву.
Когда они достигли места, где земляне уже не могли определить разницу в расстоянии между радиопередатчиками, у Барленнана еще оставалось немного продовольствия. Теоретически следовало немедленно приступить к выполнению следующей части плана Барленнана и восполнить запасы съестного; но фактически прежде всего им нужно было сделать один чрезвычайно серьезный шаг. Барленнан говорил о нем еще до того, как его отряд выступил в поход, но тогда об этом никто серьезно не задумался. Теперь время настало.
Земляне объявили, что отряд находится где-то в непосредственной близости к «Бри». Следовательно, еда была всего в ста ярдах под ними; но прежде, чем что-либо предпринимать, чтобы до нее дотянуться, кому-то — и, возможно, не одному — предстояло заглянуть за край обрыва. Они должны своими глазами увидеть, где точно находится корабль; они должны создать подъемное устройство, чтобы поднять продовольствие наверх; короче говоря, они должны заглянуть прямо вниз с высоты трехсот футов — и это при их обостренной боязни высоты.
Но это нужно было сделать, и это было сделано. Положение обязывало — Барленнан подал всем пример.
Он приблизился — надо признаться, не очень торопясь — к обрыву и остановился в трех футах от края, устремив взгляд на холмы и другие объекты между ним и далеким горизонтом. Медленно, очень медленно он опускал глаза, всматриваясь в объекты все более близкие, пока не уперся взглядом в скалистую площадку перед собой. Он постепенно осматривал дали, привыкая глядеть на предметы, которые располагались ниже его. Затем почти незаметно, дюйм за дюймом он стал продвигаться вперед, чтобы увидеть объекты, находящиеся ближе к подножию скалы. Долгое время в поле его зрения не появлялось ничего нового, но ему удалось заставить себя сосредоточиться на деталях ландшафта и забыть о том страхе, который он испытывал. Наконец из-за края обрыва появилась река, и тогда он спешно двинулся вперед. Он увидел дальний берег реки, то место, где в свое время высаживались его охотничьи отряды; сверху были видны даже сходящиеся и расходящиеся следы — ему никогда и в голову не приходило, что сверху можно увидеть такие вещи.
Вот стал виден и ближний берег, и вмятина в грунте, куда в свое время вытащили «Бри», еще немного — появился сам «Бри», такой же, как прежде, и моряки, неподвижно распростертые на палубе, и моряки, медленно передвигающиеся возле него по берегу. На какую-то секунду Барленнан забыл о высоте и вытянулся вперед на полную длину своего тела, чтоб их окликнуть. И из-за этого рывка его голова оказалась за краем обрыва.
И он взглянул вниз, прямо на отвесную скалу под собой.
Когда-то он думал, что быть поднятым на крышу танка — самое ужасное, что только может произойти с месклинитом. Позже он так и остался в неуверенности, хуже или лучше заглянуть вниз с обрыва. Он просто не помнил, как пополз назад, и не решился спросить у подчиненных, нуждался ли он тогда в помощи. Когда он полностью пришел в себя, его отделяли от края обрыва два добрых и совершенно безопасных ярда, а сам он все еще трясся и был не в себе. Его душевное равновесие и мыслительные способности восстановились лишь через несколько дней.
Потом он, наконец, решил, что можно и что необходимо делать. Когда он просто глядел на корабль, все было в порядке; беда случилась, когда взгляд его скользнул от его собственного тела вниз по поверхности обрыва. Так предположили земляне, и Барленнан, подумавши, с ними согласился. Это означало, что выход из положения есть; они могут окликнуть моряков внизу и сколько угодно спускать и вытягивать тросы, если только не будут смотреть вертикально вниз с обрыва. Держать головы в паре дюймов от края обрыва — в этом спасение от безумия и от смерти.
Дондрагмер не углядел, когда высунулся капитан, но он уже знал, что отряд прибыл. Летчики держали его в курсе дел Барленнана. Теперь он со своими матросами стал внимательно следить за кромкой обрыва над собой, а матросы Барленнана тем временем вытолкнули на край мешок и стали двигать его из стороны в сторону. Мешок вскоре заметили, он оказался почти в точности над кораблем; Барленнан, прежде чем у него началось головокружение, успел осознать, что они несколько в стороне от нужного места, и перед тем как начать сигнализацию, скорректировал ошибку.
— Все в порядке, вас вижу, — объявил Дондрагмер по-английски, и один из землян в ракете тотчас же передал это сообщение Барленнану.
Матрос наверху перестал размахивать пустым мешком, повесил его на край обрыва, чтобы было видно снизу, и с облегчением отодвинулся назад на безопасное расстояние от обрыва. Тем временем его товарищи разобрали и связали принесенные с собой тросы. Один конец был крепко обмотан вокруг небольшого валуна, причем Барленнан не пожалел времени и труда для этого дела; если трос сорвется, отряд на плато будет обречен на голодную смерть.
Удовольствовавшись сделанным, он распорядился перетащить моток к самому краю, и два матроса начали постепенно вытравливать трос вниз. Дондрагмеру все время сообщали о ходе работ, но он никого не поставил под обрыв, чтобы подхватить конец спускаемого троса. Если кто-нибудь наверху поскользнется, весь моток рухнет вниз, и как бы он ни был легок, тем, кто находился бы в этот момент у подножия обрыва, не поздоровилось бы. Он дождался, пока Барленнан не сообщил, что весь трос спущен, и только тогда отправился со своей командой к месту, где лежал моток.
Избыточная часть троса тугой связкой покоилась на твердом грунте. Прежде всего Дондрагмер отрезал эту часть, распрямил ее и измерил. Теперь он точно знал высоту обрыва.
Когда выяснилось, что избыточной части троса не хватает на высоту скалы, помощник достал еще один трос из запасных, удостоверился, что длина его подходящая, привязал к концу троса, свисавшего с плато, и подал Барленнану знак, что можно тянуть.
Это было нелегко, но все же по силам могучим существам наверху; в сравнительно короткий срок второй трос был вытащен на обрыв, и капитан избавился от худшего из своих опасений. Теперь, если один трос все-таки сорвется, у них останется запасной.
Следующий груз был совсем другого рода и доставил матросам много хлопот. Это был мешок, набитый продовольствием, и весил он примерно столько же, сколько один месклинит. Как правило, в этих областях планеты абориген не способен поднять такую тяжесть, поэтому сравнительно немногочисленному отряду Барленнана пришлось туго. Только зацепив трос за один из подходящих валунов и часто останавливаясь, чтобы передохнуть, они в конце концов сумели подтянуть мешок к себе и перевалить его через край, а когда все было закончено, оказалось, что на тросе по всей его длине видны явственные следы от трения как о валун, так и о край скалы. Очевидно, с этим надо было что-то делать, и пока отряд праздновал конец «великого поста», Барленнан принял решение. После окончания пиршества он отдал помощнику необходимые приказания.
В соответствии с инструкциями Барленнана последующие грузы состояли из мачт, разного рода планок, новых мотков тросов и нескольких блоков того типа, который они использовали при спуске «Бри» с обрыва на далеком экваторе. Весь этот материал был пущен на сооружение треноги и подъемного устройства — аналогичного тому, которым они пользовались раньше, — причем работали они теперь очень осторожно, так как в процессе сборки некоторые детали приходилось приподнимать, а прежний страх перед твердыми предметами над головой возродился в них с новой силой. Месклиниты почти не приподнимались над грунтом, поэтому большая часть сборки велась в «лежачем» положении; затем готовая конструкция была поднята и установлена при помощи рычагов, которыми служили планки с подложенными под них обломками камня. Такая же по численности группа людей, работающих в нормальных для них условиях, выполнила бы эту работу за час; у месклинитов на это ушло во много раз больше времени, но наблюдателям-землянам и в голову не пришло осудить их за медлительность.
Тренога была собрана и поднята на изрядном расстоянии от края обрыва, а затем ее с большим трудом, дюйм за дюймом, придвинули к самому краю; подпорки ее были закреплены на грунте кучами небольших булыжников. Самый тяжелый из блоков был прочно привязан к концу мачты, через него перекинули трос, а затем мачту положили на вершину опорной треноги и поставили в рабочее положение таким образом, что она на четверть своей длины выступила над пропастью. Хвостовая ее часть тоже была закреплена грудой камней. На эту работу ушло очень много времени, но дело того стоило. Поскольку применялся только один блок, группе на тросе пришлось по-прежнему иметь дело с полным весом груза; но теперь почти исчезло трение, а зажим, устроенный на хвостовом конце мачты, разрешил проблему отдыха при грузе на весу.
Мешок за мешком со съестными припасами поднимался наверх, а команда внизу непрерывно занималась охотой и рыбной ловлей, чтобы бесперебойно питать этот поток грузов. Место вокруг подъемного устройства постепенно принимало обжитой вид; большинство моряков ухитрялось в перерывах между сменами сооружать вокруг какого-нибудь облюбованного местечка ограду из камешков высотой в дюйм, так что мало-помалу лагерь стал походить на настоящий город, как у них на родине. Тканей для крыш раздобыть было нельзя — точнее, Барленнан не пожелал тратить время и силы на то, чтобы тащить ткани снизу, — но во всех остальных отношениях это были настоящие дома.
Запасов продовольствия на плато скопилось уже больше, нежели мог нести отряд; Барленнан рассчитывал устроить несколько складов на всем пути к ракете. Считалось, что этот поход будет не таким долгим, как предыдущий, но им придется долго жить возле ракеты, и надо было как следует запастись провизией. Барленнан сознавал, что численность его отряда слишком мала; ему нужно было еще несколько моряков, чтобы оставить их у подъемника, а самому с остальными выйти на поиски ракеты; но эта проблема наталкивалась на некоторые практические трудности. Послать еще одну группу снизу обратно к пролому, чтобы она поднялась на плато и проделала весь путь наверх к его нынешнему лагерю — дело слишком долгое; а о другом выходе из положения никто и думать не хотел. Барленнан думал об этом все чаще; но тут один из матросов сильно осложнил дело.
Этот матрос с разрешения капитана — позже Барленнан жалел, что дал такое разрешение, — предупредил товарищей внизу, подкатил к обрыву камешек величиной с пулю и столкнул его вниз. Результатов с интересом ждали как месклиниты, так и земляне. Земляне не увидели ничего, поскольку единственный передатчик у подножия места падения был все еще на борту «Бри», слишком далеко от места падения; но слышно им было все так же отчетливо, как и аборигенам. Впрочем, и месклиниты увидели не больше землян, потому что камешек мгновенно исчез. Когда он прорезал воздух, послышался короткий звук, словно лопнула струна у скрипки, а затем, через долю секунды, последовал резкий удар о грунт.
К счастью, он упал именно на грунт, твердый, но слегка влажный, а не на другой камень; в последнем случае разлетевшиеся осколки могли бы кого-нибудь убить. Удар при скорости примерно миля в секунду расплескал грунт во все стороны кольцевой волной, слишком стремительной, чтобы можно было уловить ее движение. Но через долю секунды волна застыла, и вокруг глубокой дыры, проделанной этим снарядом в почве, возник небольшой кратер. Моряки медленно подходили к нему, тараща глаза на слегка дымящуюся землю; затем все как один отступили от подножия скалы на несколько ярдов. Чтобы сгладить впечатление, произведенное этим опытом, потребовалось некоторое время.
И все же Барленнану было нужно больше моряков на плато; он не принадлежал к числу тех, кто отказывается от своих замыслов из страха, что ничего не получится. В один прекрасный день он выступил с предложением сконструировать лифт и встретил в ответ, как впрочем и ожидал, мертвое молчание, но не отступился и регулярно продолжал возвращаться к этому вопросу в ходе работ. Как уже давно отметил Лэкленд, капитан обладал даром убеждения. Жаль было только, что убеждал он на своем языке, ибо люди получили бы большое удовольствие, слушая, как он искусно и нешаблонно подходит к этому вопросу со всех сторон и следя, как слушатели от прямого отказа переходят к раздумьям и от неприязненного молчания — к неохотному согласию. Они так и не стали энтузиастами этой идеи, но ведь Барленнан и не ожидал чудес. И вообще, весьма вероятно, что успех пришел не только благодаря ему. Дондрагмер страстно мечтал быть в составе отряда, который выйдет к ракете; он испытал глубокое разочарование, когда получил приказ отправиться с группой, которая возвращалась на корабль, хотя врожденная неприязнь к тем, кто оспаривает приказания, заставила его скрыть свои чувства. И вот теперь, когда представился случай вернуться в состав активной группы (так он думал об отряде на плато), он вдруг осознал, что подняться на скалу на конце троса вовсе не так уж страшно. Во всяком случае, рассуждал он, если трос и оборвется, он об этом никогда не узнает. Поэтому он стал проповедником идеи капитана среди своих подчиненных у подножия обрыва; и когда они поняли, что их начальник собирается идти первым, да еще идет с охотой, все их инстинктивное сопротивление исчезло. К этому времени начали действовать автоматические релейные установки, и Барленнан смог лично, без посредничества землян, помочь Дондрагмеру всем своим авторитетом.
В результате была построена небольшая деревянная платформа с низкой оградой — изобретение Дондрагмера, — которая не позволяла пассажиру на платформе заглядывать вниз. Все это устройство должно было висеть на канатных петлях, которые удерживали его в горизонтальном положении; таков был потомок старого подъемника, действовавшего на экваторе.
Все тросы и узлы устройства были тщательно проверены странным способом, очень заинтересовавшим землян — игрой в кто кого перетянет, — а затем платформу подтащили под подъемник и привязали к главному тросу. По просьбе помощника на главный трос подали сверху слабину, и этот узел испытали тем же способом; удостоверившись, что все в порядке, Дондрагмер быстро забрался на платформу, установил на место откидную секцию ограждения и дал сигнал к подъему. Радиоаппарат подтащили сюда еще раньше; Барленнан слышал голос помощника прямо через релейную установку. И он сам занял место в группе у троса.
Платформа не раскачивалась; Дондрагмер вспомнил, как это было неудобно тогда, в полосе малого веса. Здесь ветер по-прежнему дул вдоль обрыва, но он не в силах был раскачать маятник с подвешенной платформой; трос был слишком тонок, чтобы оказывать сопротивление воздушным потокам, а вес гири на конце маятника был слишком велик для них. И это было сделано не только для удобства; отчего бы ни началось качание, оно бы сразу же происходило с частотой всего в полсекунды; по мере подъема частота увеличивалась бы и в конце концов свелась к вибрации в почти звуковом диапазоне, что наверняка разрушило бы все сооружение на обрыве.
Дондрагмер был существом прямолинейным, практически мыслящим, и во время подъема он не делал попыток любоваться открывающимся пейзажем. Напротив, он зажмурился и не стыдился этого. Путь, разумеется, показался ему бесконечным; в действительности он занял около шести дней. Барленнан то и дело останавливался, чтобы проверить подъемник и убедиться в прочности его крепления на грунте. Все было в порядке.
Наконец платформа появилась над краем, и канатные петли уперлись в блок, препятствуя дальнейшему подъему. Борт лифта был всего в дюйме от обрыва; платформа была длинная и узкая, под стать форме тела месклинита; толчок шестом в один ее конец повернул ее другим концом к треноге. Дондрагмер, открывший глаза при звуке голосов, с облегчением сполз на грунт и отодвинулся подальше от обрыва.
Наблюдавший эту процедуру Лэкленд сообщил, что все благополучно, еще до того, как Барленнан объявил об этом ожидавшим внизу морякам; слова Лэкленда были немедленно переведены теми, кто немного знал английский. Все вздохнули с облегчением; они видели, что платформа достигла цели, но ничего не знали о состоянии пассажира. Барленнан воспользовался охватившим всех восторгом, спустил лифт и начал поднимать следующего.
Вся операция была завершена без каких-либо происшествий; лифт спустился и поднялся десять раз, прежде чем Барленнан решил, что больше брать моряков снизу нельзя, иначе труды по снабжению продовольствием сделаются для оставшихся непосильными.
Напряжение спало, люди и месклиниты вновь ощутили, что они вышли на последний участок пути к цели. Лэкленд передал Барленнану информацию, только что полученную с одной из вычислительных машин:
— Надо подождать всего две минуты, Барл, и солнце будет стоять как раз там, куда тебе предстоит двинуться. Мы уже предупредили тебя, что можем указать местоположение ракеты с точностью не более чем в шесть миль; мы проведем тебя в самый центр этой зоны, а там тебе придется уже самому разработать метод поиска. И если там местность такая же, как вокруг твоего нынешнего лагеря, это будет делом нелегким.
— Ты, вероятно, прав, Чарлз; у нас совсем нет опыта в делах такого рода. Все же я уверен, что мы решим и эту проблему; мы ведь справились со всеми прочими, хотя, признаться откровенно, не без вашей помощи… Ну, что, как там солнце?
— Один момент… Вот! Есть в этом направлении хоть какой-то ориентир, по которому ты мог бы определять свое положение, пока солнце снова не вернется сюда?
— Боюсь, что нет. Мы будем делать все, что сможем, а вам придется каждый день давать нам поправки.
— Это немного похоже на прокладку курса в море, где не знаешь ни ветра, ни течений, но иного выхода нет. Мы будем вносить поправки в наши данные каждый раз, когда будет брать твой пеленг. Счастливого пути!

18. Курган

Самым сложным было придерживаться нужного направления, что сразу ощутили все, кого это непосредственно касалось. Двигаться по прямой было практически невозможно; через каждые несколько ярдов отряду приходилось огибать валуны, слишком высокие, чтобы лезть прямо на них, а за ними ничего не было видно. Положение усугублялось еще и физическими особенностями месклинитов, глаза которых располагались слишком низко над грунтом. Барленнан пытался последовательно менять направление обходов, но это не помогло, поскольку у него не было возможности точно определять протяженность каждого обхода. И редко проходил день, чтобы при проверке не обнаруживалось отклонение от курса на двадцать или тридцать градусов.
Примерно раз в пятьдесят дней местоположение отряда определялось по пеленгу с передатчика — теперь у отряда остался только один из них; другой передали группе у подъемника. Работа эта требовала чрезвычайной тщательности, и иногда точность полученных координат вызывала сомнение у землян. В таких случаях Барленнана сразу предупреждали и оставляли все дальнейшее на его усмотрение. Если голоса землян звучали не слишком уверенно, он продолжал путь; в остальных случаях он останавливался и ждал несколько дней, пока земляне не запеленгуют их с большей точностью. На этих остановках он, как правило, занимался подтягиванием тылов, перераспределяя нагрузку в походных мешках и, если это казалось ему необходимым, внося изменения в нормы выдачи продовольственных рационов. Мысль о том, чтобы оставлять за собой отчетливо видимый след, пришла ему в голову еще до выступления в поход, и теперь их путь отмечала заметная полоса мелких камней. Он носился с мыслью когда-нибудь убрать с пути и отвалить в стороны все эти валуны, чтобы сделать настоящую дорогу; но это будет потом, когда переходы от застрявшей ракеты до базы снабжения и обратно сделаются регулярными.
Медленно тянулись пятьдесят миль под ногами месклинитов, но в конце концов они остались позади. Как и обещал Лэкленд, люди сделали все, что могли; лучших результатов с их измерительными средствами получить было невозможно. Согласно их выкладкам, Барленнан должен был теперь находиться возле самой ракеты. Но и видеопередатчик, и слова капитана свидетельствовали о том, что никаких признаков ракеты в поле зрения нет; и Лэкленда это не удивило.
— Это все, что мы могли для тебя сделать, Барл. Я знаю наших математиков и готов поклясться, что ты находишься в шести милях от этой машинки, а может быть, и ближе. Ты сможешь организовать своих моряков для поиска лучше, чем я. Мы, конечно, окажем тебе любую посильную помощь, хотя я просто представить себе не могу, чем мы еще можем помочь. Как ты намерен приступить к этому делу?
Барленнан помедлил, прежде чем отвечать. Круг шесть миль в поперечнике — это устрашающая картина, когда видимость ограничена тремя-четырьмя ярдами. Можно было бы, конечно, ускорить ход поиска, рассыпав моряков в цепь; но тогда он неминуемо потеряет нескольких подчиненных. Он сказал об этом Лэкленду.
— Ракета высотой в двадцать футов, — заметил землянин. — Поэтому радиус обзора у тебя значительно больше, чем ты считаешь. Ведь если бы ты смог забраться на какой-нибудь из этих валунов, ты бы наверняка увидел корабль с того места, где сейчас остановился, — вот ведь что самое обидное…
— Конечно, но мы не в состоянии сделать это. Крупные камни высотой от шести до восьми ваших футов; даже если было бы мыслимо вскарабкаться по их почти отвесным бокам, я все равно никогда в жизни больше не взгляну вниз на вертикальный обрыв и не пошлю на такой риск никого из моих товарищей.
— Но вы же сумели подняться до осыпи через пролом.
— Это другое дело. Там мы ни разу не были вблизи отвесного обрыва.
— А если бы такая же насыпь вела на валун, ты бы решился взобраться на такую высоту над грунтом?
— Да, но… Гм-м-м… Ага, я понимаю, что ты имеешь в виду. Погоди немного.
Капитан пригляделся к окружающему пейзажу. Поблизости было несколько крупных валунов; самый высокий из них вздымался на шесть футов над грунтом. Вокруг валунов и между ними валялось множество мелкой гальки. Возможно, если бы Барленнан был хорошо знаком с геометрией, он никогда бы не решился на такое дело; но у него не было реального представления об объеме строительного материала, который ему придется пустить в ход для выполнения его замысла, и он решил, что Лэкленд подал вполне здравую идею.
— Мы сделаем это, Чарлз. Здесь вокруг вполне достаточно мелких камней и всяких обломков, чтобы соорудить все, что угодно.
Он рассказал морякам о своем плане. Если у Дондрагмера и были какие-либо сомнения на этот счет, он оставил их при себе; и вот уже весь отряд принялся собирать камни. Те, что валялись возле выбранного валуна, были подтащены вплотную, к ним подкатывали все новые, и вскоре вокруг места работ начало шириться кольцо голого грунта. Время от времени могучие клешни выцарапывали из грунта твердые комья и укладывали их на груду гальки; этот материал было легче таскать, и он занимал много места, заполняя промежутки между камнями; затем слой грунта покрывался очередным слоем камней, поверх которого снова накладывался грунт.
Работа продвигалась верно, но медленно. В один прекрасный день часть отряда пришлось направить по проложенному следу на базу за продовольствием, чего не делали даже во время восьмисотмильного похода от пролома; и вот, наконец, на плоскую вершину валуна ступила нога месклинита — вероятно, впервые с тех пор, как внутренние силы Месклина выдавали вверх это плато. По обе стороны от линии, по которой было совершено восхождение, тянулась насыпь; и никто не приблизился к противоположной стороне валуна, отвесно уходящей вниз.
И на этом новом наблюдательном пункте сбылось предсказание Лэкленда — после долгих месяцев походов и опасностей они увидели то, ради чего сюда шли. Барленнан распорядился втащить на валун и телепередатчик, чтобы земляне тоже все видели; и впервые за этот земной год лицо Ростена утратило мрачное выражение. Собственно, ничего необыкновенного они не увидели; египетская пирамида, если ее обшить металлом и поместить на достаточном расстоянии, выглядела бы примерно так же, как этот тупой конус, возвышающийся над хаосом валунов. Он не был похож на ракеты, которые Барленнану приходилось видеть прежде, — в сущности, он не был похож ни на одну ракету, построенную в пределах двадцати световых лет от Земли; но это было явно нечто совершенно чуждое обычному месклинскому ландшафту, и даже те, кому не пришлось провести месяцы на поверхности чудовищной планеты, разом вздохнули с облегчением.
Но хоть Барленнан и был доволен, он все же не собирался разделять восторги землян на Турее. Ему было виднее, чем людям, у которых обзор зависел от положения телепередатчика, какие трудности еще отделяют отряд от ракеты. Местность эта была не хуже той, что они уже пересекли, но уж во всяком случае и не лучше. И земляне больше не смогут давать ему направление; и даже стоя на этом наблюдательном пункте, он не мог придумать, как держаться правильного курса те полторы мили, которые им предстояло пройти. Направление на цель людям теперь неизвестно, поэтому их метод больше не годится… Но так ли? Ведь он сможет сообщить им, когда солнце окажется прямо над ракетой; и после этого они начнут окликать его каждый раз, когда оно будет проходить через эту точку на небосводе. И между прочим, для этого вовсе необязательно обращаться к Летчикам; можно оставить на валуне одного из матросов, который будет давать отряду ту же информацию… Погоди, теперь у нас только один радиоаппарат. Он не может быть в двух местах одновременно. Впервые Барленнан по-настоящему пожалел об аппарате, который остался у речных жителей.
Затем его осенило, что второе радио ему, собственно, и не нужно. Правда, воздух здесь хуже проводит звуки — это была единственная особенность разреженной атмосферы на плато, которую отметили моряки, — но Лэкленд как-то заметил: голос месклинита надобно услышать, чтобы поверить, что такое возможно. Капитан решил так и поступить: он оставит здесь, на валуне, одного наблюдателя, который будет кричать что есть сил каждый раз, когда солнце будет проходить над целью — над этим сверкающим конусом. Отряд, как и прежде, будет оставлять за собой след из камешков, так что наблюдатель без труда найдет их, когда они прибудут на место.
Барленнан сказал об этом отряду. Дондрагмер напомнил, что если основываться на прошлом опыте, они все равно рискуют отклониться далеко в сторону, поскольку теперь без помощи землян они не смогут придерживаться нужного направления и исправлять накопившиеся ошибки; и вообще, если голос наблюдателя будет звучать не с того места, это ничего не будет значить, поскольку тут повсюду сильное эхо. Однако он признал, что лучше ничего не придумаешь, и во всяком случае это самый верный путь к ракете. В конце концов на валун отрядили наблюдателя, и экспедиция двинулась в новом направлении.
Некоторое время пост был виден, и каждый раз, когда матрос подавал голос, они имели возможность корректировать направление. Потом валун затерялся позади других такого же размера, и с этого момента навигационные задачи свелись к тому, чтобы хотя бы приблизительно выдерживать курс на солнце каждый раз, когда в их ушах звучал раздробленный на многоголосое эхо вопль. Шли дни, и звук становился все слабее, но на этом безжизненном плато не было никаких других звуков, так что прослушивался он по-прежнему хорошо.
Никто в отряде не считал себя настолько сведущим в путешествиях по суше, чтобы уверенно оценить пройденное расстояние, и все уже привыкли добираться до цели намного позже намеченных сроков; поэтому отряд был приятно поражен, когда однообразие каменной пустыни перед их глазами вдруг нарушилось. Перемена была не совсем такая, какую они ожидали, но все равно она немедленно привлекла всеобщее внимание.
Они увидели это прямо перед собой, и некоторые матросы вначале даже подумали было, что отряд каким-то необъяснимым образом совершил полный крут и вернулся к тому месту, откуда начал поход. Между валунами появилась длинная насыпь из мелких камней и измельченного грунта. Она была почти такой же высоты, как и та, которую они возвели у наблюдательного пункта; но, подойдя ближе, они убедились, что она тянется в стороны гораздо дальше — насколько хватает глаз. Крупные валуны утопали в ней, как в океанской волне, замерзшей на подъеме; и даже месклинитам, ничего не знавшим о взрывах и метеоритных кратерах, было понятно, что весь этот материал был выброшен наружу из какой-то центральной точки, скрытой этой насыпью. Барленнан, не раз наблюдавший, как садятся ракеты с Турея, сразу понял, в чем здесь дело и что они сейчас увидят. И когда отряд поднялся по склону, он убедился, что догадка его верна.
Ракета стояла в центре чашеобразной ямы, вырытой яростным потоком раскаленных газов из ее посадочных двигателей. Барленнан вспомнил, как взмывали вверх тучи снега, когда грузовая ракета садилась неподалеку от Холма Лэкленда. И он сознавал, что здесь подъемная сила должна была быть намного мощнее, чтобы мягко опустить на грунт эту громаду, хотя она и меньше прежних. Возле нее не было крупных валунов; несколько штук их высилось на самом краю воронки. Не было в вороне и мелких камешков, а грунт был выброшен до такой глубины, что ракета высотой в двадцать футов возвышалась всего на четыре или пять футов над бесконечными скалами, усеивающими равнину.
Диаметр основания ракеты был почти равен ее высоте; вся нижняя треть ракеты имела цилиндрическую форму. Здесь, как объяснил Лэкленд, когда на насыпь вытащили телепередатчик, располагались двигатели.
Верхняя часть представляла собой конус, быстро суживающийся к тупой вершине, и именно в этом конусе находились те самые аппараты, на которые было убито столько времени, умственных усилий и денег многих и многих обитаемых миров. Здесь виднелось множество отверстий, так как большинство отсеков не нуждалось в герметизации. Загерметизированы были только те аппараты, которым для нормального функционирования требовался вакуум или специальная атмосфера.
— После взрыва, разрушившего твой танк, — сказал Барленнан Лэкленду, — ты как-то сказал мне, что нечто в этом роде должно было случиться и здесь. Но я не вижу никаких признаков взрыва; и потом, если все эти отверстия были открыты, когда ракета садилась, как там внутри мог сохраниться этот ваш кислород, чтобы вызвать взрыв? Ты сам говорил мне, что между планетами нет воздуха, и кислород должен был улетучиться еще во время полета…
Прежде чем Лэкленд успел ответить, вмешался Ростен. Он со своей группой тоже рассматривал ракету у себя на экране.
— Барл совершенно прав. Какова бы ни была причина аварии, это не кислородный взрыв. Не знаю, что здесь произошло. Когда мы заберемся внутрь, может, мы и узнаем причину — хотя теперь это интересует разве что тех, кто собирается построить еще одну такую штуку. Что же до меня, то я предложил бы приступить к работе; у меня на шее сидит куча физиков, которые прямо-таки изнывают от нетерпения. Какое счастье, что во главе экспедиции поставлен биолог! Сейчас у нас не найдется ни одного физика, с которым можно нормально разговаривать…
— Вашим ученым придется набраться терпения, — заметил Барленнан. — По-моему, вы кое о чем забыли.
— О чем именно?
— Вам нужно, чтобы я поставил телепередатчик объективом к аппаратам, которые находятся в ракете; но ни один из них не располагается ниже семи футов от грунта; и все они за металлическими стенами, которые, как мне представляется, взломать будет не очень просто, хотя ваши металлы не так уж прочны.
— Черт возьми, ты прав, конечно. Ну, вторая задача решается легко; почти вся наружная оболочка состоит из съемных пластинок, а как их снимать, мы тебе покажем. А вот первая — гм-м-м… У вас ведь нет ничего похожего на лестницы, да если бы и было, вы бы все равно не смогли ими пользоваться. У вашего лифта есть один небольшой недостаток — прежде чем пустить его в ход, нужно поместить наверху, в точке подъема, хотя бы небольшую группу работников. Боюсь, что вот так, с ходу, я ничего не смогу придумать. Но мы как-нибудь выйдем из положения; мы слишком далеко зашли, чтобы отступиться.
— Я готов ждать вашего решения до тех пор, пока мой матрос не доберется сюда с наблюдательного пункта. Если к этому времени вы ничего не придумаете, сделаем по-моему.
— Как? Ты что-то придумал?
— Разумеется. Мы ведь добрались до вершины валуна, с которого увидели вашу ракету: почему бы нам не применить этот способ и здесь?
Некоторое время Ростен молчал; Лэкленд подозревая, что он в душе клянет себя на чем свет стоит.
— Я могу сказать только одно, — проговорил он наконец. — Вам придется поработать здесь гораздо больше, чем там. Ракета в три раза выше валуна, где вы возводили насыпь, а здесь вам придется возводить ее не с одной стороны, а по всей окружности ракеты.
— А почему нельзя сделать насыпь только с одной стороны и до самого нижнего уровня, где находятся интересующие вас машины? Тогда к остальным уровням мы смогли бы подняться по внутренним лестницам, как вы это делаете в ваших ракетах…
— Это невозможно по двум причинам. Во-первых, у вас там не будет возможности лазить вверх и вниз; ракета не предназначалась для экипажа, и там нет сообщения между палубами. Все оборудование расположено так, чтобы добираться до него снаружи. А, во-вторых, начинать с нижних уровней просто нельзя. Съемные пластины вы откроете без труда, но поставить их назад вы уже не сумеете. Таким образом, вы снимете всю обшивку внизу, а вершина корпуса просто провалится… во всяком случае, может провалиться. Эти съемные люки составляют почти всю площадь обшивки, и они достаточно толстые, чтобы выдержать большие вертикальные нагрузки. Может, такая конструкция представляется тебе неудачной, но не забывай, что мы рассчитывали открывать их в космосе, где веса нет вообще… И боюсь, что вам придется зарыть ракету полностью, до самого верхнего уровня, содержащего аппаратуру, а потом от уровня к уровню срывать эту насыпь. Может быть, разумно будет последовательно убирать аппаратуру из секций: это снизит нагрузку на нижние пояса обшивки до минимума. В конце концов, когда вы снимете все пластины, от ракеты останется только хрупкий скелет, и я даже представить себе боюсь, что может с этой конструкцией случиться, если вес аппаратуры умножить на семьсот.
— Понятно. — Теперь пришло время призадуматься Барленнану. — Вы сами не можете предложить какую-нибудь альтернативу этому плану? Ты верно заметил, что он потребует немалых усилий…
— Пока мы не можем предложить ничего. Мы последуем твоему совету и будем думать, пока твой наблюдатель не вернется с поста. Подозреваю, впрочем, что все это впустую — вряд ли можно обойтись без применения машин, а их мы тебе доставить не можем…
— Это я уже давно понял.
Солнце продолжало кружить по небу, проходя чуть меньше двадцати градусов в минуту. Давно уже отзвучал повторенный многократным эхом крик, известивший наблюдателя, что его работа окончена; несомненно, наблюдатель был уже на пути к ракете. Матросы бездельничали, отдыхая и развлекаясь; время от времени они спускались по отлогому скату ямы, образованной выхлопами ракетных двигателей, и осматривали ракету вблизи. Все они были достаточно разумны, чтобы не приписывать ее свойства волшебству, но все равно она вызывала в них чувство благоговения. Они ничего не понимали в принципах ее действия, хотя объяснить это им было бы проще простого, если бы Лэкленд, наконец, перестал удивляться тому, как эти существа, которые не дышат, тем не менее способны разговаривать. Месклиниты обладали хорошо развитым сифонным органом, аналогичным двигательному органу у земных головоногих; этот сифон земноводные предки месклинитов использовали, чтобы быстрее плавать; у самих же месклинитов этот орган служил чем-то вроде голосовых связок, весьма похожих на человеческие, но они могли использовать его и в первоначальной функции. Таким образом, природа дала месклинитам все для понимания принципа реактивности.
Но моряки отнеслись к ракете с должным уважением не только потому, что они не понимали принципов ее действия. Их раса строила города, и они считали себя хорошими архитекторами; но высочайшие стены, которые они когда-либо возводили, не превышали и трех дюймов. Многоэтажные здания и даже крыши, построенные из иного материала, нежели лоскут материи, слишком противоречили их инстинктивному ужасу перед твердыми предметами над головой. Опыт, приобретенный отрядом, помог превратить бессмысленный страх в разумное опасение перед весом, но боязнь высоты осталась. Ракета была раз в восемьдесят выше любого архитектурного сооружения, которое они когда-либо возводили; и благоговение перед таким зрелищем было вполне понятным.
Прибыл наблюдатель, и Барленнан обратился к радио, но земляне так ничего и не придумали. Это его не удивило. Он не стал слушать извинений Ростена и вместе с отрядом принялся за дело. Даже тогда никто из землян и помыслить не мог о том, что у их помощника на Месклине есть какие-то свои намерения относительно ракеты. Любопытно, что теперь для таких мыслей уже не было никаких оснований.
Как это ни странно, работа оказалась не такой тяжелой и длительной, как ожидалось. Все объяснялось просто: камни и грунт, выбитые и разбросанные реактивной струей, лежали довольно рыхлыми грудами, поскольку из-за разреженной атмосферы на плато эта масса не уплотнялась. Конечно, человек в скафандре с нейтрализатором гравитации, который ученые надеялись разработать на основании информации, скрытой в ракете, не смог бы воткнуть лопату в эти груды, потому что тяготение само по себе действует как хороший паровой каток; они были рыхлыми только по месклинитским стандартам. Месклиниты спихивали эти груды вниз по отлогим склонам к растущему вокруг дюзовых выступов кургану; они очищали камни от налипшего грунта и скатывали их туда же, предварительно оповестив об этом товарищей громогласным воплем. Предупреждения эти были необходимы; камни мчались с такой скоростью, что человеческий глаз не успевал за ними следить, и почти всегда бесследно зарывались в кучах только что насыпанного грунта.
Теперь даже пессимисты начали ощущать, что никаких задержек больше не будет, хотя им уже столько раз приходилось распаковывать ожидавшую своей очереди аппаратуру и снова запаковывать ее. С радостным чувством наблюдали они, как сверкающий металл исследовательского снаряда дюйм за дюймом исчезает под грудами камней и грунта; и вот, наконец, ракета почти совершенно исчезла под курганом, а снаружи остался только конус высотой в фут, самый верхний уровень, где было установлено оборудование.
На этом месклиниты закончили работу, и большинство из них немедленно покинуло курган. Наверх втащили телепередатчик и установили объектив перед выступающим металлическим конусом, на котором была явственно видна тонкая линия, очерчивающая контуры люка. Оставшись один, Барленнан растянулся перед ним в ожидании инструкций; Ростен, следивший за ходом работ так же напряженно, как все остальные, дал необходимые объяснения. Трапециевидная пластина крепилась по углам четырьмя болтами. Верхние два болта были примерно на уровне глаз Барленнана, нижние располагались на шесть дюймов ниже насыпи. Болты надлежало вдавить и повернуть на четверть оборота при помощи отвертки с широким лезвием; люди рассчитывали, что эту работу с успехом выполнят мощные клешни месклинита. При виде пластины Барленнан сразу убедился, что расчет этот был правильным. Широкие головки с прорезью легко выскочили наружу, но пластина пока не сдвинулась с места.
— Когда ты доберешься до нижних болтов и вытащишь их, советую тебе привязать к головкам верхних тросы и тянуть их с безопасного расстояния, — сказал Ростен. — Иначе этот кусок металла может грохнуться тебе на голову, он примерно в четверть дюйма толщиной. Да, кстати, пластины на нижних уровнях еще толще.
Совет был принят; капитан быстро разбросал грунт, пока не появился нижний край пластины. Нижние болты вывинтились так же легко, как и верхние, и через несколько секунд резкий рывок тросов вырвал пластину из гнезда в обшивке. Только что она была видна — и вот исчезла и появилась уже на насыпи; до слуха наблюдателя донесся резкий звук, похожий на ружейный выстрел. Солнце заглянуло в открывшийся люк и озарило установленный там аппарат. В смотровом зале и в ракете-обсерватории послышались восторженные крики.
— Теперь все в порядке, Барл! Мы благодарны тебе больше, чем это можно выразить словами. Отойди в сторонку и дай нам сфотографировать эту штуку, а потом мы объясним тебе, как извлечь из нее запись и как демонстрировать ее перед объективом.
Барленнан ответил не вдруг; но он сразу принялся за дело: подполз к телепередатчкику и повернул его объектив от носа ракеты.
— Сначала нам надо обсудить кое-какие вопросы, — спокойно сказал он.

19. Новая сделка

Мертвая тишина воцарилась в смотровом зале. Изображение головы крошечного месклинита заполнило весь экран, но никто не мог расшифровать выражение его «лица». Никто не знал, что сказать; спрашивать Барленнана, в чем дело, было бы пустой тратой слов, ибо совершенно очевидно было, что он все объяснит сам. Он молчал довольно долго, а потом заговорил на таком хорошем английском языке, что этому поразился даже Лэкленд.
— Доктор Ростен, минуту назад ты сказал, что вы благодарны нам больше, нежели можете выразить это словами. Как я понимаю, это твое высказывание было вполне искренним; с одной стороны, я нимало не сомневаюсь, что сейчас вы действительно испытываете к нам чувство благодарности, но, с другой стороны, эти твои слова не больше, чем пустая риторика. Вы не собираетесь дать нам больше, чем когда-то предложили — прогнозы погоды, координатную информацию при плавании по незнакомым морям, а может быть, и кое-какую материальную помощь, например, сбор специй, о чем в свое время говорил Чарлз. Я прекрасно сознаю, что по вашим понятиям на большее я не имею права; я вступил с вами в соглашение и должен придерживаться его условий — особенно потому, что свои обязательства по этому соглашению вы уже большей частью выполнили.
И тем не менее я хочу большего; а поскольку я уже привык уважать мнение по крайней мере некоторых из вас, я хочу объяснить, почему я так поступаю — если это возможно, я хочу оправдаться перед вами. Правда, я сразу оговариваюсь, что все равно поступлю по-своему, независимо от того, удастся ли мне вызвать в вас сочувствие моим целям и намерениям.
Как вам хорошо известно, я торговец и заинтересован прежде всего в обмене товаров. Чего только вы не предлагали мне в уплату за мою помощь, и не ваша вина, что все эти вещи не имели для меня никакой ценности. Ваши машины, как вы заявили, не могут работать в условиях тяготения и давления на моей планете; ваши металлы я не могу использовать — и не нуждаюсь в них, даже если бы мог; во многих районах Месклина они лежат прямо на поверхности. Некоторые из моих соплеменников делают из них украшения; но из разговоров с Чарлзом я узнал, что для тонкой обработки металлов нужны сложные машины или по крайней мере огромное количество тепла, получить которое было бы для нас трудно. Кстати, штука, которую вы называете огнем, нам известна в более управляемых формах, нежели огненное облако; мне очень жаль, что я обманул Чарлза в этом отношении, но в то время мне казалось, что так будет лучше.
Возвращаюсь, однако, к главному. Итак, я отказался от всего, что вы мне предлагали, за исключением прогнозов погоды и координатной информации. Я думал, что этим вызову у вас подозрения, но ничего похожего на это не заметил. И все же, чтобы помочь вам, я согласился совершить самое длительное путешествие, известное в нашей истории. Вы твердили мне, как вы нуждаетесь в знаниях; и никто из вас не подумал, что в том же могу нуждаться и я, хотя я то и дело расспрашивал вас, когда видел ту или иную вашу машину. И вы всегда отказывались отвечать мне на эти вопросы, и всегда под одним и тем же предлогом. Поэтому я пришел к заключению, что имею право на любые действия, лишь бы заполучить знания, которыми владеет ваш народ. Вы всегда очень много говорили об огромной ценности того, что вы называете «наукой», и всегда подразумевали при этом, что мой народ этой самой науки не имеет. Но если наука так хороша и ценна для вашего народа, то я не понимаю, почему она не может быть хороша и ценна для моего.
Вы уже поняли, к чему я веду. Я предпринял это путешествие с той же целью, с которой вы послали меня, — чтобы получить знания. Я хочу знать вещи, при помощи которых вы совершаете такие замечательные дела. Ты, Чарлз, всю зиму прожил в таких местах, которые сразу сгубили бы тебя, если бы не помощь науки; но согласись сам, что такие же услуги она могла бы оказать и моему народу.
Поэтому я предлагаю вам новую сделку. Я понимаю, что, поскольку мы не выполнили свои обязательства по прежней сделке, вы неохотно пойдете на заключение новой. Что ж, тут уж ничего не поделаешь; я не стыжусь напомнить вам, что ничего другого вам не остается. Вас здесь нет; вы не можете сюда прийти; со злости вы могли бы сбросить на нас какое-нибудь взрывчатое вещество, но и этого вы не сделаете, пока я нахожусь рядом с вашей машиной. Соглашение очень простое: знания за знания. Вы будете учить меня или Дондрагмера, или еще кого-нибудь из моей команды, кто имеет время и способности учиться; вы будете учить нас все время, пока мы будем разбирать для вас эту машину и передавать вам знания, которые она содержит.
— Одну ми…
— Погодите, шеф, — прервал Лэкленд возмущенного Ростена. — Я знаю Барла лучше, чем вы. Дайте мне сказать.
Они с Ростеном видели друг друга на своих экранах; несколько секунд руководитель экспедиции свирепо глядел на своего подчиненного, затем он осознал положение и сдался.
— Хорошо, Чарли. Скажи ему.
— Барл, я уловил в твоем тоне нотки презрения, когда ты говорил о предлоге, пользуясь которым мы отказывались давать тебе объяснения насчет машины. Поверь, мы вовсе не пытались одурачить тебя. Эти машины очень сложны; они так сложны, что люди, которые изобретают и строят их, сначала затрачивают почти полжизни, чтобы познать законы, на основе которых эти машины действуют, и постичь искусство их воплощения в металле. Кроме того, мы вовсе не принижали знаний твоего народа; правда, мы знаем больше, но это только потому, что мы дольше учились.
Я понял, что теперь ты хочешь узнать о машинах в ракете, причем намерен обучаться по мере того, как вы будете разбирать ее на части. Прошу тебя, Барл, поверь, что я говорю тебе чистейшую правду: во-первых, я бы не смог давать тебе объяснения, потому что просто сам не знаю ни одной из них, и, во-вторых, ни одна из них не может тебе пригодиться, даже если бы ты сумел в ней разобраться. Ведь это машины для измерения того, чего нельзя ни видеть, ни слышать, ни ощущать, ни попробовать на вкус, — того, что ты, возможно, увидишь в действии еще прежде, чем ты начнешь хоть немного разбираться в них. И это не оскорбление; то, что я сейчас сказал, в равной степени относится и ко мне, а ведь я с самого раннего детства живу в окружении таких механизмов и даже пользуюсь ими. Но я все равно не знаю их устройства. И не узнаю до самой смерти; наша наука содержит столько знаний, что ни один человек не способен охватить все, и я должен удовлетвориться той только областью, которую знаю; возможно, за свою жизнь я успею прибавить к ней хоть что-то новое.
Вот так, Барл, мы не можем заключить с тобой такую сделку, потому что для нас физически невозможно выполнить по ней свои обязательства.
Барленнан не умел улыбаться, и он старательно удержался от того, чтобы изобразить подобие улыбки. Он ответил так же серьезно, как говорил Лэкленд.
— Нет, Чарлз, вы можете выполнить свои обязательства, хотя и не знаете этого.
Когда я пустился в путь, все то, что ты сейчас говорил про меня, было правдой; мало того, я всерьез намеревался отыскать с вашей помощью ракету, затем убрать радиоаппараты, чтобы вам ничего не было видно, а затем взяться за разборку этой машины, чтобы в процессе этой работы постигнуть всю вашу науку.
Очень медленно я начал осознавать, что ты никогда мне не лгал. Я понял, что вы никогда не стремились скрывать от нас свои знания, когда вы так быстро и так хорошо познакомили нас с закономерностями науки и техники, которые учитывают строители планеров там, на острове. А когда вы помогли Дондрагмеру сделать блок, я окончательно уверился в этом. Я все ждал, что в своей речи ты об этом упомянешь; почему ты не сказал ни слова? Это ведь хорошие примеры.
И только когда вы объяснили нам насчет планеров, я начал по-настоящему понимать, что означает ваш термин «наука». Еще перед тем, как мы уплыли с острова, я осознал, что это настолько простое устройство, что ваш народ не пользуется им уже давно, и тем не менее даже для его сооружения нужно знать столько законов мироздания, сколько моему народу и не снилось. Как-то, как бы извиняясь, ты случайно обронил, что планеры такого рода твой народ применял более двухсот лет назад. Можно себе представить, насколько же больше вы знаете сейчас — я этого для меня достаточно, чтобы понять: я всего этого никогда не узнаю.
И все-таки вы можете сделать то, чего я хочу. Вы уже кое-что сделали, когда показали нам подъемник. Я не понимаю его, и Дондрагмер тоже, хотя порядочно поломал над ним голову, но мы оба догадываемся, что он чем-то сродни рычагам, которыми мы пользовались всю жизнь. Мы хотели бы начать все сначала, полностью отдавая себе отчет в том, что всех ваших знаний нам не усвоить — не хватит времени. Но мы очень надеемся узнать достаточно для того, чтобы понять, как вы сделали все ваши открытия. Даже для меня очевидно, что это не просто удачные догадки и даже не философствование, как у наших мудрецов, которые учат нас, что Месклин — это чаша. Тут я должен признать, что ты был прав; но я хотел бы узнать, как вы установили форму вашей собственной планеты. Я уверен, что вы знали это еще до того, как покинули ее поверхность и увидели ее со стороны. Я хочу знать, почему «Бри» плавает и почему вначале плавало каноэ. Я хочу знать, какая сила раздавила каноэ. Я хочу знать, почему в проломе все время дует ветер, — я ведь не понял ваших объяснений. Я хочу знать, почему у нас теплее всего зимой, когда мы почти не видим солнца. Я хочу знать, почему огонь обжигает и почему пыль от пламени смертоносна. Я хочу, чтобы мои дети знали, как работает радио и твой танк, а потом — и как ракета. Я хочу узнать многое — больше, чем смогу изучить, конечно; но если я смогу увлечь свой народ знаниями и пустить его по той дороге, по какой, должно быть, шли вы, тогда я охотно брошу торговлю.
Долгое время ни Лэкленд, ни Ростен не знали, что сказать. Молчание нарушил Ростен.
— Барленнан, если ты узнаешь все, что захочешь, и примешься обучать свой народ, скажешь ли ты им, откуда пришли эти знания? Считаешь ли ты, что им будет полезно узнать об этом?
— Некоторым — да; они захотят узнать о других мирах и о народе, который уже прошел тот путь к знанию, какой только что начали они. Остальным же — нет; у нас слишком много таких, кто любит перекладывать свой груз на чужие спины. Если они узнают, они не станут учиться; они просто будут спрашивать, что им взбредет в голову — как это делал вначале я сам; и они никогда не поверят, что есть вещи, которые пока объяснить невозможно. Они будут думать, что вы их обманываете. Конечно, рано или поздно об источнике знаний узнают и эти, и тогда… В общем, по-моему, лучше будет, если они решат, будто я гений. Или Дон; в него еще легче поверить.
Ответ Ростена был краток и точен.
— Сделка заключена.

20. Полет «Бри»

Сверкающий металлический скелет возвышался на восемь футов над плоским курганом из камней и грунта. Одни месклиниты деловито атаковали новый ряд пластин, верхние болты которых только что очистили от насыпи. Другие оттаскивали разрытую землю и камешки к подножию кургана. Третьи сновали взад и вперед по хорошо утоптанной дороге, ведущей в пустыню; те, что двигались к яме, волокли плоские тележки на колесиках, нагруженные припасами, а те, что двигались обратно, тащили порожние тележки. Здесь царила деловая суета; в сущности, у каждого был свой участок работы. Теперь тут работало два радиоаппарата; один на кургане, где землянин с далекого наблюдательного пункта руководил разборкой, а другой на некотором расстоянии в стороне.
Дондрагмер перед этим вторым аппаратом вел оживленный разговор с далеким невидимым собеседником. Солнце продолжало совершать бесконечные круги по небу, но оно уже постепенно спускалось к горизонту и медленно, очень медленно увеличивалось в размерах.
— Боюсь, что с опытами по преломлению света у нас все сложилось неудачно, — говорил помощник. — Отражение я понял хорошо; зеркала, которые я изготовил из металлических пластин, помогли мне во всем разобраться. Очень жаль, что устройство, с которого вы разрешили нам снять линзы, упало и разбилось; ведь у нас нет ничего похожего на стекло…
— Подойдет любой достаточно крупный осколок линзы, Дон, — отвечал аппарат. Это не был голос Лэкленда. Лэкленд оказался талантливым преподавателем, но время от времени уступал место у микрофона специалисту. — Любой осколок преломляет свет и даже дает изображение… Впрочем, об этом позже. Постарайся найти, что осталось от этого кусочка стекла. Дон.
Дондрагмер сказал, что сейчас этим займется, и повернулся было, чтобы уйти, но остановился.
— Может быть, ты мне скажешь, из чего делается это самое «стекло» и много ли для него требуется тепла? Ты же знаешь, у нас есть очень хороший огонь. Да, и еще этот материал, которым покрыта Чаша, — кажется, Чарлз называет его льдом. Он подойдет?
— Про огонь ваш я знаю, хотя будь я проклят, если понимаю, каким образом у вас горят растения в водородной атмосфере, даже если вы прибавляете туда кусочки мяса. Что же до остального, то лед, конечно, подойдет, если ты сумеешь его достать. Я не знаю состава песка в вашей реке, но ты попробуй расплавить его на самом жарком огне и посмотри, что получится. Заметь, успеха я не гарантирую; я только-хочу сказать, что на Земле и на других известных мне планетах обычно стекло изготовляют из песка, в который для пользы дела добавляют некоторые другие вещества. Только будь я проклят, если знаю, как объяснить тебе, что это за вещества и где их искать…
— Благодарю тебя; я сейчас отряжу кого-нибудь для работы с огнем, а сам тем временем поищу кусочек линзы, хотя боюсь, что после такого удара остались только крошки. Зря мы стали разбирать этот прибор на краю кургана; эта штука, которую вы называете «цилиндр», так и покатилась вниз…
Помощник наконец отошел от радио и сейчас же натолкнулся на Барленнана.
— Твоей вахте пора заступать к пластинам — сказал капитан. — Я сейчас спускаюсь к реке. Тебе что-нибудь нужно для работы?
Дондрагмер рассказал о предложении насчет песка.
— Если можно, принесите немного песка, большого огня я разводить не собираюсь. Или у вас и без того будет полно груза?
— Никакого груза у меня не будет; просто я намерен развлечься. Сейчас, когда весенний ветер улегся и отовсюду опять дуют старые добрые бризы, самое время попрактиковаться в навигации. Что толку от капитана, который не умеет управлять кораблем?
— Это уж точно. Что, Летчики не рассказали, зачем у них этот машинный отсек?
— Рассказали и очень много. Только я проглотил бы эти их объяснения гораздо легче, если бы смог уверовать во все эти штучки насчет искривления пространства. И закончили они старой песней, что-де словами этого не объяснила. Чем же, кроме слов, можно еще объяснить, скажи на милость?
— Я и сам об этом подумывал; полагаю, здесь речь идет о другом аспекте их количественного кода, который они называют математикой. Мне-то по душе больше механика; с ее помощью можно прямо начинать с чего-то полезного. — Одной рукой он указал на тележки, а другой — на подъемник.
— Ясное дело. Ох, сколько нам всего придется везти домой… а ведь кое о чем, наверно, дома лучше не распространяться. — Он жестом показал, что он имеет в виду, и помощник молча с ним согласился. — Сейчас-то, конечно, можно заниматься этим сколько душе угодно.
И капитан отправился своей дорогой, а Дондрагмер посмотрел ему вслед со смешанным чувством уважения и легкой насмешки. Хотел бы он, чтобы сейчас здесь оказался Риджаарен; островитянин никогда ему не нравился, и теперь Риджаарена можно было бы окончательно убедить, что команда «Бри» не состоит из одних лгунов.
Впрочем, тратить время на такие размышления не стоило. У него была работа. Конечно, отрывать пластины от металлического чудовища было не так интересно, как выслушивать инструкции по проведению очередного опыта, но свои обязательства по сделке следовало выполнять. Он стал взбираться на курган, сзывая свою вахту.
А Барленнан отправился на «Бри». Корабль был уже готов к походу, два матроса ждали на борту, огонь был разожжен. Вид огромной массы мерцающей, почти прозрачной ткани развеселил его. Как и помощник, он вспомнил о Риджаарене, — представил себе, как бы отреагировал переводчик, если бы увидел, на что пошел этот материал. Тоже мне — нельзя доверяться сшитым тканям! Народу Барленнана также было кое-что известно, и в таких делах он умеет обходиться даже без подсказок друзей-Летчиков. Он чинил паруса этой нитью еще за десять тысяч миль от острова, и его швы выдержали даже ураган из долины ветра.
Он прополз в проход между перилами, удостоверился, что сзади все хорошо закрылось, и заглянул в огневую яму, выложенную металлической фольгой из конденсатора, подаренного землянами. Весь такелаж выглядел прочным и хорошо закрепленным; капитан кивнул экипажу. Один из матросов подбросил еще несколько палок в тлеющий без пламени огонь в яме; другой отдал швартовы.
Сорокафутовый шар, раздувшийся от горячего воздуха, стал тихо подниматься, и новый «Бри», «Бри» — монгольфьер, снявшись с плато, несомый легким бризом, поплыл по направлению к реке. ме

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net
Оставить отзыв о книге
Все книги автора